Место в сердце, часть души

​      - Здрасьте, Елена Александровна! - проходя мимо открытой двери офиса конюшни, поздоровалась я, не сбавляя шагу.       - Привет, Наташ, - послышалось мне вслед приветствие директрисы нашего конного клуба "КСК Сергиев Посад", на пару секунд оторвавшейся от компьютера, чтобы глянуть на меня.       Здесь всегда пахло сеном, навозом, опилками и конским потом. Мне нравится этот запах. Он для меня стал каким-то родным, даже роднее запаха дома. Все люди морщат носы от таких ароматов, а я почитаю за радость вдыхать воздух конюшни весь день напролет...       Мне посчастливилось забить время для тренировки с самого утра, пока летнее солнце еще не жарит и не выматывает ни меня, ни тренера, ни коня. ​      - О, спортсменка явилась.       Услышав за спиной бодрый голос своей тренерши, я обернулась. ​      - Привет, Оль! - широко улыбнувшись отозвалась я.       Женщина средних лет, крашеная блондинка с кудрявым хвостом, браво шагала в мою сторону, улыбаясь в ответ - слово спортсменки в моем отношении было разумеется шутливым, какая из меня спортсменка. ​      - Бери Тему и через двадцать минут на плацу, - прошествовав мимо меня к выходу, коротко дала указание Оля. ​      - А чего не Сеню? - бросила я ей вслед. ​      - У него ноги заболели, велено его не трогать, - выходя из конюшни отозвалась она и скрылась.       Разумеется я, вместо того, что бы пойти в темпе вальса собираться на тренировку, рванулась к деннику с Соперником. ​Он был одним из моих друзей и самым частым напарником в занятиях. Мне всегда нравилось на нем ездить... ​      - Привет, Сенечка, - приоткрывая большую воротину денника, чтобы пройти внутрь, тихо поздоровалась я.       Глаза быстро привыкали к полумраку, вечно царящему в конюшне, и, выходя на яркий дневной свет, я всегда ощущала себя кротом из подземелья. Рыжий конь, стоящий у дальней стены тесного стойла, с глухим стуком копыта о пол, покрытым толстым слоем мелких опилок, переступил с ноги на ногу и повернул большую голову в мою сторону. Не было сомнений, что он узнал меня. Лошади помнят запахи своих друзей.       - Что же случилось с твоими ногами? - спросила я так, словно Соперник должен был мне тут же объяснить причину своей болезни.       Да и, честно говоря, каждый раз разговаривая с ними, я искренне ждала от них ответа. Но вместо ответа конь лишь сделал мне навстречу шаг, чтобы ткнуться носом в протянутую мною ладонь. Я бы провозилась с ним еще пару часов, но время поджимало, а потому, быстро впихнув тому в зубы кубик сахара, вышла в коридор.       - Выздоравливай, - по-прежнему тихо, чтобы никто не услышал, попрощалась я.       Соперник громко фыркнул.       Теперь путь мой лежал к деннику, на двери которого белым мелом было гордо, хоть и криво, намалевано "Термограф".       Этот конь внешне был похож на Соперника, разве что только немного поджарее последнего и с белой "звездой" во лбу. Такой же рыжий. - Тема, - шутливо командным тоном, со скрипом отодвигая задвижку на воротине, обратилась я к коню, неторопливо дожевывающему свой завтрак. - Труба зовет!       Термограф лениво повернул голову ко мне, продолжая с хрустом жевать сено, и сделал не менее ленивый шаг в мою сторону, надеясь на угощение.       - Не-не-не, - махнула я перед его носом скребницей, впрочем этот жест не остановил приближающегося коня. - Сласти потом,       - как можно строже сказала я, отталкивая от себя наглую морду, начавшую шлепать губами перед моим носом.       Дай ему волю - он мне все лицо обцелует...       Чистка и седловка занимали не так уж много времени - в этот раз Тема соизволил не валяться в опилках, которые имели свойство запутываться в длинном хвосте и весьма трудно вычесываться. Я всегда чистила лошадей с чувством, никогда не могла превратить для себя этот процесс в механическое дело привычки, это было как-то...неправильно - как же конь будет любить того, кто машинально водит скребницей против шерсти и не заботясь о том, что щетина щетки может попасть в глаз, смахивать пыль с его морды? Все связанное с лошадьми должно быть душевным. Для меня все они всегда были любимыми друзьями и я ставила их наровне с людьми - а чем они хуже? Им точно так же требуется ласка, забота и душевность. У них, прямо как у людей, были свои, зачастую совершенно разные, характеры, привычки, даже вкусы. Они тоже умеют любить, умеют привязываться, мыслить, помнить и даже понимать человеческий язык. Именно поэтому я очень часто, тайком от других, разговаривала с лошадьми. Я по их взгляду видела, что они понимают каждое мое слово. Пусть даже они не могли ответить по человечески, мне всегда становилось легче. Я действительно их любила, они были моей семьей...       - Шенкель прижми! И пяткой, пяткой! Посылай его вперед! Руки ниже, куда ты их задрала?! Неужели не видишь, что конь трензель жует?! - слышалось громкие указания тренерши, стоящей в другом конце платца, адресованные, без сомнений, мне. Термограф шел ровной рысью и меня, как обычно, трясло в седле. Хлыст в руке для этого коня был лишним - не знаю зачем Оля впихнула его мне в руку, потому как эта скотинка с готовностью пускалась в резвый галоп при одном лишь легком толчке ногой в бок. Он был "легким" конем и мне, чаще всего, было не интересно на нем ездить. Но он был хорошим парнем, хоть и пугливым.       - Вольт вправо! - скомандовала мне тренер. Я мягко потянула на себя правый повод, левой ногой посылая коня свернуть с привычной траектории, что бы сделать небольшой ровный круг по часовой стрелке на рыси и вернуться на исходную точку, чтобы продолжить путь по большому утоптанному прямоугольнику огроменного платца...       - Седло не забудь отнести на место. И вальтрап вынеси на солнце - пусть посушится. - отдавала мне последние после тренировочные указания Оля в то время как я, не видя перед собой ничего, кроме кучи в моих руках из тяжелого седла, меховушки, вальтрапа и уздечки, закрывающей весь обзор дороги, выползала из денника взмыленного расседланного Термографа.       - Да ладно, ладно. - буркнула я.       - И ногавки с него сними. Уберешь в ящик. - добавила она и судя по шагам удалилась.       - Оль! - крикнула я, упорно шагая к выходу. - А Хрюн сегодня гулял?!       - Неа! - послышалось из другого конца конюшни. - Пойдешь?       - Ага!       Хрюном мы между собой коротко звали коня по кличке Архангельск. Он был моим любимцем. Самым лучшим другом. Мы с ним были ровесниками тогда... Ему, как и мне было шестнадцать лет - самый расцвет сил для коня. Но для него жизнь была уже окончена - неизлечимая болезнь ног. Не помню, каков был диагноз на врачебном языке, но я совершенно точно знала, что коню с такой болезнью в спорте ничего не светит. Ему вообще ничего не светит. На нем совершенно нельзя было ездить. Да что там ездить - у него при элементарном беге в леваде с громким щелканьем вылетали суставы передних ног. Таким коням и лошадям была лишь одна дорога - на скотобойню. Наша директриса продала бы его на мясо сразу, как только выяснилось, что под седлом Архангельск больше ходить не сможет, - даром что он был самой натуральной английской верховой породы. От превращения в конскую колбасу его спасли сестры-золотошвейки, взявшиеся платить за его постой ежемесячно по десять тысяч. Пока эти две добрые старушки платили за Хрюна, - он жил. Я всегда искренне жалела его и не менее искренне любила. Постоянно нянчилась с ним, чистила, кормила, мыла, выгуливала, потому как никому, кроме меня и Оли, в этой конюшне до него не было дела. Его даже отставили в самый дальний денник в темном крайнем углу конюшни. Он был среднего роста, тоже рыжий, с белыми "чулками" на ногах, густой трехцветной гривой, белой полосой через морду и бархатным розовым носом. Он всегда с такой благодарностью смотрел на меня...как не смотрел на меня ни один человек. У этого тихого и забитого пугливого коня была нелегкая жизнь. Из рассказов Оли я поняла, что прежние хозяева заботливостью и любовью к Архангельску не отличались. Да и болезнь ног он получил уже давно, благодаря отвратительным условиям содержания: сутками стоя на голом бетонном полу любой конь заработает себе болячек. Ноги - самое слабое место лошади, однако бездушные твари, смеющие называть себя людьми, почему-то решили забыть об этом, в довесок наградив Архангельска рассеченной губой, - тоже, кстати, не менее болезненная и очень чувствительная часть тела лошади. Я всегда старалась сделать его жизнь лучше, постоянно надеялась на хорошее, пыталась найти ему нового хозяина. А он тыкался мне в спину мордой во время прогулок и щипал за нос губами, когда я лежала на траве. Благодарно принимал каждый кусочек сахара или печенья. Мне было хорошо с ним. И я уверена, что ему было хорошо со мной.       Новость о пожаре пришла ко мне неожиданно и с запозданием.       - Конюшня сгорела, ну ты ведь уже знаешь? - мельком упомянула Ксюша, моя подруга, за вечерним чаем.       Я чуть не выронила чашку из руки. В первые секунды я не знала что сказать.       - Как сгорела? - наконец нашлись слова, тут же сорвавшиеся с моего языка.       - Два дня назад. Я думала, что ты уже давно знаешь, - удивленно отозвалась Ксюша, смерив меня обеспокоенным взглядом.       Кажется, в эти секунды я выглядела не важно, но мне не было абсолютно никакого дела до того, как я выгляжу. Я не знала, что думать. Я даже не поверила этим новостям.       - Не может быть. - мотнула я головой, хотя и сама прекрасно понимала, что это не так. На такие темы Ксю не станет врать.       - Так ты посмотри в интернете, - кивнула она в сторону ноутбука.       Я так и поступила. Дрожащими пальцами ввела в строчку поисковика "Сергиев Посад. Пожар на конюшне". Секунда ожидания, нервный клик по первой новостной строчке. Я не верила своим глазам. Под заголовком красовалась фотография объятой ярким пламенем конюшни. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тугой ком, а глаза стали заполнять слезы, мешая читать новостной отчет о происшествии. Пожар разгорелся среди ночи. Конюхи подняли тревогу тогда, когда пламя быстро распространилось по всей конюшне. Сгорело все поголовье клуба. Спасли от смерти лишь лошадей частных постояльцев, - конечно, кому охота выплачивать за них деньги?       И тут-то я не сдержалась. Ксюша тщетно пыталась меня успокоить, просидев рядом до полуночи, но домой ей пришлось уйти, оставив меня в слезах. Наутро позвонив своей тренерше, я получила не менее "успокоительные" новости. Архангельск сгорел заживо одним из первых: пожар занялся как раз с его стороны конюшни. Его даже никто и не думал спасать. Конюхи кинулись выводить самых ценных. Удалось вытащить из огня Тему, клубную лошадь по кличке Капель и пони Съюзан. Остальные, являвшиеся собственностью нашей школы верховой езды, пали. ​      Три дня подряд я ходила сама не своя, как тень. Ни с кем на учебе не разговаривала, ничего не ела и периодически выбегала из кабинета в туалет, что бы прорыдаться. Все мысли мои были только о них. Меня не было в ту апрельскую ночь там, на горящей конюшне, но я готова была поклясться, что слышу рев пламени, ржание обезумевших от страха перед огнем коней, срывающееся на истеричный визг. Готова была поклясться, что вижу полные безумного страха большие конские глаза, вижу, как все они, задыхаясь от густого едкого дыма, падают на пол и как огонь начинает пожирать их шелковые шкуры и длинные гривы, как они мечутся в тесной западне денников, обрекшей их на гибель. Я слышала у себя в голове крики людей, грохот рушащихся с крыши и падающих вниз балок, топот копыт... Я все видела и слышала, хоть меня там и не было. Меня ни на минуту не оставлял дикий, полный ужаса перед смертью, конский визг, сутками звучащий в моей голове и не дающий уснуть. Я будто сама испытала их страх и отчаяние. Они горели. Все. Горели заживо. И никто им не помог. И чаще всего перед моими глазами вставал Архангельск. Я видела, как он топчется на месте, встает на дыбы и вконец обезумев бросается на железную решетку. Огонь пожирал его, а горячий дым отравлял и обжигал легкие... Это были муки. Мои муки. Мне тоже никто не мог помочь. Я не находила себе места. Меня преследовали одни и те же мысли и звуки. Через два дня до меня дошли новости о том, что Термограф скончался от ожогов. Капель усыпили. А Съюзан в мучениях умерла из-за напрочь обожженных легких. Она действительно умирала в мучениях, неделю с постоянным кашлем выплевывая куски собственных легких. Спустя три дня после того, как обо всем узнала, я все таки собрала себя в кучу и, купив четыре гвоздики, отправилась в другой конец города. На пожарище. ​      Стоит ли описывать то, что я увидела на месте конюшни? Едва ли. Скажу только, что на том месте остались лишь четыре бетонных стены в черной копоти от недавно бушующего здесь пламени... А перед одной из боковых стен построили навес. Под ним стояла огромная доска с фотографиями, а у ее подножия на земле - обрезанные банки с огромными букетами красных гвоздик, обугленные уздечки, пара стершихся подков... А рядом с фотографиями висела оплавленная табличка денника, на которой было написано "Архангельск. 1995 год. Английская верховая". Я не помню сколько простояла там, у памятной доски, размазывая по лицу слезы и разглядывая фотографии погибших. ​      Архыз. Дракула. Соперник. Цукат. Изабелла. Добрыня. Багира с дочкой Богемой. Дебют... Я даже не помню, как брала в руки мел, что бы рядом с другими надписями на бетонной обугленной стене бывшей конюшни большими буквами написать свое "Архангельск, буду помнить". ​      Через год мне приснился сон. Я каким-то образом оказалась в подъезде знакомого мне многоэтажного дома, в котором жила моя старая подруга. В присущей всем подъездам полутьме, разгоняемой до тошноты противным желтым светом тусклой лампочки стоял Архангельск. Я, направившись к выходу, позвала его за собой - он всегда ходил за мной, как собачка и чаще всего для него не требовалось даже недоуздка - он не убегал. Но сейчас он не пошел. Он даже не шелохнулся. Просто стоял и смотрела на меня. Я что-то стала говорить ему, подходя ближе, потянула его за собой, ухватившись за мягкую челку на его лбу. Но он вдруг громко и испуганно заржал. Это было то самое обезумевшее от паники и страха визжание. Даже во сне я дико испугалась, но не отрывала взгляда от коня. Он начал падать так, будто силы его внезапно оставили. Я видела как его ноги подкашивались, как он медленно оседает на пол, изо всех сил пытаясь устоять. А потом вдруг я обнаружила, что все стены подъезда в крови. В его крови. Мои руки и я вся сама - тоже. По полу растекалось огромное красное озеро, по середине которого барахтался Хрюн, пытаясь встать. Он не переставая ржал. Ржал все громче и отчаяннее. Но я даже не могла пошевелиться, что бы помочь ему. Все мое сознание было заполнено ужасом. Я смотрела, как он умирает и ничего не делала. Потом я резко проснулась. В ушах все еще отчетливо и громко отдавалось его звенящее ужасом предсмертное ржание. Мне никогда не снились такие сны. От этого впечатление было еще сильнее. Я видела, как он умирает. Все было настолько четким, что я помню каждую деталь до сих пор. До сих пор помню его крики. ​      На вновь отстроенную конюшню я так и не ходила, хоть со времени пожара прошло уже больше трех лет. Мне не хочется идти туда, мысли о погибших друзьях и без того часто посещают меня. Там ждет только пустота... Там больше нет никого из них. Порой не в наших силах сберечь тех, кто дорог сердцу и от таких мыслей появляется ощущение собственной ничтожности и никчемности. Мне кажется, что я еще долго не смогу пойти туда, хотя сердце тоскует по запаху коней, по их теплой и мягкой шелковой шкуре, по из добрым глубоким глазам, по бархатным губам, шарящим по ладони в поиске угощения. Я не уверена, что когда-нибудь у меня будут такие же друзья, привяжусь ли я снова. По крайней мере там, где все они сейчас, им лучше. Они заслужили бессрочный отдых в лошадином раю. Зеленых вам лугов...