Оригами

Джон теребит в руках листок бумаги. Ручки у него нет, так что он даже не может написать записку. Он все спрашивает у провожающих их друзей и проходящего мимо персонала: - У Вас нет ручки? Может карандаша? Не везет. Он всматривается в каждого высокого, темноволосого мужчину, появляющегося в поле его зрения, каждый раз вздрагивая, что - вот он. Глупо было предполагать, что Шерлок придет на пирс проводить его в свадебное путешествие. Конечно, это же Холмс, о чем он только думал. Джон загнан в ловушку. Он сам попался в нее, даже не представляя теперь, как выпутываться. Он так хотел забыть этого невыносимого человека, так хотел склеить хотя бы остатки Джона Уотсона, что бросился к Мэри, как к спасательному кругу, хватаясь за нее, стараясь удержаться в водовороте невозможной жизни. Да, именно так. Он хотел его забыть, хотел и не мог, потому что нельзя оторвать от себя то, что проникло в каждую клетку тела, разрушая тебя, сминая, как листок, который он все еще вертит в руке. Можно достать телефон и написать смс или позвонить. Но взгляд его жены говорит об обратном: жесткий, цепкий, готовый разрезать воздух тысячью невысказанных укоров. И Джон продолжает выискивать глазами того, кто не придет, даже, чтобы проститься. Мэри давно перестала быть спасательным кругом, она – балласт, тянущий его на дно, а опора Джона Уотсона не хочет больше держать его. Он вернулся. Это было так ослепительно великолепно – знать, что он жив. И так, мать его, больно, понимать, что уже слишком поздно. Джон думал, что сумеет защитить свое сердце, что вот он женится, и Шерлок перестанет быть его наваждением, перестанет быть магнитом, притягивающим отставного военного врача. Господи, какая непозволительная наивность. Свадьба превратилась в казнь. Они снова шли плечом к плечу в незримом согласии умереть рядом друг с другом, пока Уотсон не желал признавать, что ему плевать на всех гостей, на заказанный банкет, на невесту в белом платье – просто скажи, черт возьми, что это ошибка и уходи, Джон. Но он смотрит на друга и тот ободряюще улыбается: все правильно, так и должно быть. Нет, Шерлок, нет, не так все должно было быть! «Ну же, осталось всего десять минут, Холмс, неужели для тебя нет ничего святого? Приди, прошу, просто приди, и я никуда не уеду, останусь с тобой, плевать на путешествие и на свадьбу, я все брошу, только сейчас приди и дай мне знать, что тебе это тоже нужно». Но ветер не развевает ни длинное пальто, ни соблазнительные кудри. Он только закрадывается за воротник, вызывая мурашки по загорелым рукам и плечам, по крайней мере, Джон думает, что это именно так. Его все еще поздравляют. Новоиспеченный муж улыбается на автомате, пожимает руки и старается не смотреть на супругу, лишь бы только продлить этот миг, надежду, все еще теплящуюся в его сознании. Мэри и так на него зла, потому что сказать ей в первую брачную ночь «я устал» и отвернуться к стене – было крайне гадко. Она не виновата. Его нежная, добрая Мэри, залечивающая его своими мягкими прикосновениями и воскресными булочками, была ни в чем не виновата. За что ей, прости Боже, такое наказание, как муж, влюбленный в своего лучшего друга? О да, Джон Уотсон любит Шерлока Холмса. Какой был бы заголовок для газеты! Он любит его очень давно, впервые поняв это, когда нажимал на курок, спасая жизнь неугомонного детектива, глядя, как пуля прошивает плечо маньяка. Он стоял и думал о том, что это невозможно, что это идиотизм и абсолютная глупость, пока вирус этой чертовой любви проникал в него, разрушая все преграды и сомнения. Джон с жадностью ловил каждый взгляд Шерлока, понимая, что тот никогда не сможет дать ему того, о чем он мечтает каждый день и каждую ночь. Он злился на себя, заводил романы, с неизменной досадой и облегчением, осознавая, как Холмс рушит все его старания, сминает их, как листок бумаги, выкидывает и ухмыляется совершенно невозможной, наглой полуулыбкой. Благослови его Бог за это. Уотсон ревновал его так, что зубы, сжатые до хруста в челюсти, скрипели от осознания: он ему нравится. Он смотрел в зеркало, прогоняя ночные грезы о том, как сжимает его бедра, как дышит судорожно, уткнувшись в выступающие кости ключиц, расчерчивая поцелуями его грудь, оставляя красные следы засосов на шее, плечах, животе, запястьях. Он зажмуривал до боли глаза, заливаясь румянцем, от воспоминаний того, ЧТО он делал с ним в своих снах, как держал эту гениальную голову за волосы и трахал в непозволительно роскошный рот, пока не переворачивал на живот и не входил с болью в тугое отверстие. Джону хотелось пристрелить Мориарти, как последнюю псину, потому что он видел в его глазах ту же манию, что и в своих, ту же страсть, то же желание. Он в ярости был готов метаться по комнате, как запертый в клетке зверь, потому что Холмс был заинтересован. Он кричал, злился, уходил и однажды не успел. Уотсон повторял себе много раз, что Шерлок Холмс никогда его не любил. Он делал это постоянно: когда просыпался, ел, шел на работу, стоял у могилы или метался по кровати в ночном исступлении боли и возбуждения. Вирус его любви убивал его четким, выверенным маршрутом, пока он не свернул с него, цепляясь за спасательный круг по имени Мэри Морстен. - Джон, посадка сейчас закончится. Милая, добрая его жена, что же он делает с ней. «Жаль, Шерлок, что наш корабль ушел. Вот он я – все еще стою и жду тебя, хотя должен давно быть на борту, целовать супругу и замирать от ее взглядов, а не от похожего синего шарфа. Осталось всего несколько десятков секунд, чтобы все изменить, но тебе это снова не нужно. Я бесконечно непроходимый идиот, которому ты никогда не ответишь взаимностью, как бы я ни желал. Ты никогда этого не хотел, и у меня не было права надеяться, как нет его и сейчас, когда безоговорочно перечеркнул все, что мог собственной свадьбой, превратившейся в фарс. Ты никогда не делал того, что от тебя ждали. Я понимаю это, принимаю и безумно люблю, несмотря на боль, которую это доставляет». Джон оставляет на парапете бумажный кораблик, который сложил из мятого листка и думает, что это символично. Они так искомкали свою жизнь, что теперь его личный пароходик такой же жалкий, исковерканный и ненужный.

***

Шерлок не хотел приходить на проводы того, кого любил больше всех на свете, не хотел он видеть его счастливое лицо, его красивую жену, все это семейное благополучие, от которого его выворачивало наизнанку. Ему хотелось вкатить в вену иглу с кокаином и отключиться от всего настолько, насколько бы хватило сердца. Но глупая, иррациональная надежда, что Джон, возможно, нуждается в нем, пересилила. Холмс схватил пальто и выбежал из квартиры, вскидывая руку еще у самой двери, тормозя кэб. «Я скажу ему» - думает Шерлок – «Будь, что будет, я скажу ему сейчас, потому что лучше услышать от него один раз отказ, чем все время думать, как могло бы быть». Детектив понимает, что опоздал, глядя, как на горизонте утопая в великолепном закатном солнце, удаляется корабль, увозящий Джона Уотсона. Он еще никогда так не ошибался, еще ни разу в жизни не совершал ничего страшнее, чем это опоздание. Он разворачивается, собираясь уходить, лишь бы не видеть этой идиллической картины мирного счастья и застывает. У стены на корточках сидит его Джон, его растрепанный Джон, у ног которого стоит чемодан и сумка с вещами, и теребит в руках бумажный пароход. - Я уже не надеялся, что ты придешь, - говорит он, и в голосе его слышится облегчение и страх. Шерлок присаживается рядом и ухмыляется, забирая кораблик: - Не знал, что ты умеешь складывать оригами.