Однострочники

Марта спит беспокойно, измученная тревогой за родных, хмурится и временами горько вздыхает. Доктор вертит в руках ключи от Тардис, и от каждого такого вздоха уголки его рта чуть заметно дёргаются вниз. Джек сидит рядом. Так близко, что даже сквозь грубое сукно шинели чувствует тепло, идущее от Доктора. А Доктор занят. Доктор думает. Вертит в руках ключи, щурится, глядя на звёзды. Он изменился, сильно, до неузнаваемости. Похорошел? Да чёрт его знает... Смотрится совсем мальчишкой, вот только глаза, обращённые к звёздному небу — глаза всё те же. В них для Джека — века, или вечность, или, может быть, само время, в них свет звёзд, смерть вселенной и рождение нового мира, в них вся вера, на которую Джек способен, вся надежда, вся... — Скажи, — Доктор смотрит на него удивлённо и как будто издалека, и Джек сбивается, чувствуя свою неловкость и неуместность, но продолжает. — Скажи, было у тебя когда-нибудь... такое чувство странное в душе, такой... трепет?.. То есть я не имею в виду со мной, — Джек чувствует, что уши у него пылают, и очень надеется, что ночной полумрак скроет лишнее от этих внимательных глаз, — но, может быть, с кем-то другим, может быть, с... — Люди! — перебивает его Доктор поспешно. — Есть только две вещи, которые наполняют трепетом мою душу: звёздное небо над головой и нравственный закон внутри нас, — и вдруг улыбается с печальной нежностью. — Хорошо сказано, да? Жаль, до меня. Но я ответил бы так же... "Нравственный закон", — напоминает себе Джек на следующий день прежде, чем умереть. "И звёздное небо", — напоминает он себе прежде, чем умереть снова. И глаза, в которых оно навсегда отразилось. Но о них Джек напомнить себе не посмеет.