Однострочники (X-men)

—Pater noster, qui es in caelis... "Отче наш", как же. Одного взгляда, брошенного на этого мальчишку, Хэнку хватило, чтобы определить, кто на самом деле является его отцом. Вряд ли тот пребывает сейчас на небесах. — ...sanctificetur nomen tuum, adveniat regnum tuum... Шторм бросила их вдвоём в этом чёртовом подвале. Толкнула Зверя внутрь, крикнула: "Пригляди за ним!" — и умчалась дальше, вверх по каменным ступеням винтовой лестницы, прикрывать вечных скаутов Саммерсов, отвлекая удар на себя. Сила и ловкость МакКоя не помешала бы людям Икс сейчас там, на поверхности, так какого демона он сидит здесь, изображая то ли няньку, то ли тюремщика? "Пригляди". Много ли толку приглядывать за телепортером? Да и сказать откровенно, меньше всего Хэнку охота глядеть на это... создание. — ...fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra... Узкая фигура парня застыла, согнувшись, в дальнем углу, куда с трудом проникает свет, и Хэнк рад этому. Рад тому, что почти не видит нечеловечески трёхпалых рук, не видит этих вытянутых, заострённых ушей, жёстких чёрных волос, а главное — этого нервного, гибкого, подвижного хвоста. Почти. МакКой закрывает глаза, но становится только хуже. Сквозь закрытые веки ему снова сияет вечнолетнее карибское солнце, песок обжигает плечи, к левой глазнице всё тянется и тянется ярко-красное острие, а ноздри щекочет едкий серный запах. Хэнк открывает глаза. — ...panem nostrum supersubstantialem da nobis hodie... Резкий взмах — вёрткий хвост стрелой мелькнул в луче света, выбивающемся из приоткрытой двери. Синей стрелой. Того же яркого, глубокого оттенка, которым окрашена его, Хэнка МакКоя, звериная шерсть. Того же самого, до боли знакомого оттенка, что и... Нет. Я забыл об этом, думает Генри. Давно забыл. — ...et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris... С каждой минутой всё тяжелее сдерживать раздражение, закипающее в горле глухим рыком. Томительное ожидание и вынужденное бездействие гнетут сами по себе, так ещё это дьяволово отродье терзает тонкий слух Зверя монотонным чтением одной и той же молитвы. Одной и той же. По кругу. Раз за разом! Благородная латынь, древний язык научного знания, со школьной скамьи бывшая Хэнку единственным верным другом, звуки которой всегда умиротворяли и придавали сил — и та сегодня предаёт его, служа воплощённому кошмару. — ...et ne inducas nos in tentationem, sed libera nos a malo... — Заткнись, — рык Зверя сотрясает стены этого адова подвала. — Заткнись, ты, наконец!! Осточертевший голос смолкает. Скрюченная, обманчиво хрупкая фигура медленно выпрямляется. Невозможно прочитать выражение лица, скрытого тенью, но вздёрнутый подбородок, вытянутая спина, развёрнутые плечи — каждая видимая линия выражает горделивое достоинство, и Зверя накрывает новая волна бешенства. Нет ничего важнее в этот миг, чем желание сбить с сопляка эту спесь, вывести его из себя, заставить его защищаться: — Бога нет! — ревёт он во всю глотку. — Слышишь? Его нет, не может быть, а если и был когда-нибудь, давно устал слушать наши молитвы и оставил нас самим себе. Ведь если бы Он был где-то там, мой мальчик, если бы слышал нас, разве допустил бы... Разве был бы ты сейчас... таким... — Его нет! — повторяет Хэнк тихо, горько и зло. Мальчишка делает шаг вперёд. Тусклый свет немилосердно выхватывает из тьмы его трёхпалую руку, стискивающую чётки, длинные узкие уши, жёсткие чёрные волосы. Его синее лицо, того самого глубокого оттенка, на котором так ярко блестят в оскале белые клыки. И спокойные, внимательные, золотисто-жёлтые, как у самого Хэнка, глаза, глядящие с твёрдым вызовом. — Quoniam tibi est regnum et potestas et gloria in saecula saeculorum, — уверенно произносит он заключительные слова доксологии. — Amen. И прибавляет с той же твёрдостью в голосе, так же упрямо задирая подбородок, с тем же вызовом в огненном золоте глаз: — Я католик. "И горжусь этим, — горько усмехаясь, добавляет про себя МакКой. — Ты забыл сказать — и горжусь этим".