Никто не знает, только я

Кто знает такого Шерлока Холмса, какого знаю я. Не только скучающего, не только раздражённого, не только захваченного работой, а простого Шерлока. Шерлока, который умеет улыбаться обычным вещам, который смеётся моим шуткам, который держит меня за руку на улице, который сидит у меня на коленях, который охотно отвечает на мои поцелуи и неуёмно плавится в моих руках. Тот Шерлок, из-за которого я перестал произносить фразы "мы не пара" и "я не гей". Шерлок, с которым я не просто снимаю квартиру, а с которым я живу, потому что да, мы пара. Шерлок, который дал мне в самом что ни на есть среднем возрасте приют моей неприкаянной душе, стал моим оплотом, моим якорем, моим домом, а я - его. "Я не заинтересован", - говорил он, - "я женат на работе". И даже после своей "гибели", он не сменил своё мнение в этом вопросе. А я верил, пока однажды мы не поссорились. Я в гневе выскочил из квартиры, вопя что-то о том, что завтра же съеду от него, а вернувшись вечером, я обнаружил его пьяного и рыдающего, абсолютно голого, на диване в позе эмбриона, завёрнутого в мою рубашку. В тот вечер он сказал: "Я не могу без тебя. Не уезжай, Джон". И я не уехал, а сел с ним и стал пить. Крепкий, горчащий, ледяной виски и терпкий, разгорячённый и голый Шерлок - в слезах, с острыми мальчишескими коленками, торчащими из под моей рубашки. В какой-то момент я подвинулся к нему и обнял в попытке защитить, утешить, и он прильнул ко мне так доверчиво, а после лёг на диван и потянул меня за собой, обняв меня руками и ногами, так беззастенчиво раскрывшись и, распахнув рубашку, открыл моему взгляду своё поджарое, немного угловатое, но такое идеальное для меня, нетронутое тело. И тут меня понесло: я стал ощупывать то, что столько времени манило меня, но всегда было скрыто от взгляда одеждой, изучать руками твёрдые ключицы, узкую грудь, подтянутый живот, напряжённую спину, длинные ноги и упругие ягодицы, осыпая, меж тем, поцелуями его лицо и шею. Глаза его всё это время были зажмурены, а дыхание часто, но когда я, наконец, потянулся к его губам, он распахнул глаза и, кажется, даже задержал дыхание. Шерлок был девственником во всех смыслах, что не было секретом ни для кого, но никто не мог с уверенностью сказать умеет ли он целоваться, что мне и предстояло в тот момент проверить. Я решил не отвлекаться, коснулся его губ своими и с удивлением понял, что целоваться Шерлок не умеет, так как в момент соприкосновения обнаружил, что его губы вытянуты трубочкой. Будь я чуть трезвее, на этом забавном открытии всё бы и закончилось, но тогда мне стало его жалко: как человек в 36 лет может не уметь даже целоваться? Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. А на моём уме уже давно были его узкие губы и вопрос о гибкости его языка, и острота кромки зубов, и гладкость внутренней стороны его щёк, что я и решил изучить собственным языком. И это было бесподобно. И Шерлок был неумел, но горяч, отвечая мне с жаром. Я целовал его упоённо и не останавливаясь, словно добрался до журчащего потока живительной сладкой охлаждающей воды, блуждая по пустыне уже на грани обезвоживания. Поцелуй всё длился, распаляя наши и без того горящие тела и воспалённые сознания, не давая шанса одуматься, сделать шаг назад, остановить надвигающееся безумие. И в этот момент, очнувшись от бури эмоций и обрывков мыслей, проносящихся в голове, я почувствовал его горячее желание, зажатое между наших тел, и, протиснув между нами руку, я сжал его, упиваясь подрагиванием и гладкостью никем до меня не тронутой плоти. А Шерлок был великолепен - захлебнувшийся в новых ощущениях, но упорный в своём желании восстановить справедливость, несмотря на свои похныкивания и нужду двигаться в моей ладони, он дёргал меня за одежду, выражая потребность чувствовать как можно больше моей оголённой кожи своим телом. И сам чувствуя такую потребность, я, наконец, оторвался от Шерлока с целью скинуть свою одежду. По полу застучали пуговицы моей рубашки, а она сама вместе со свитером отправилась за диван. А Шерлок, широко открыв глаза, поглощал меня пытливым взглядом, словно само вожделение смотрело на меня из его зрачков. Не привыкший театрально красоваться, я по-солдатски быстро избавился от прочей одежды и вновь прильнул к Холмсу для детального изучения его тела губами и языком. И я выяснил, что, кусая его соски, можно наслаждаться совершенно восхитительными хриплыми вскриками Шерлока, а водя носом по дорожке волос на его животе - протяжными постанываниями, выражающими его нетерпение. А когда я, наконец, погрузил головку его члена в свой рот, Шерлок выгнулся, словно от удара электрошоком, схватился за подлокотник дивана у себя над головой и, путаясь в моей рубашке, изогнул шею, выставляя на ещё большее обозрение невероятно потрясающей остроты кадык, который мгновенно захотелось обвести языком. Но, к сожалению или к счастью, в моём рту было нечто куда более занимательное. И, всего лишь пару раз двинув головой на пробу, я ощутил кульминацию его наслаждения на своём языке и похабно улыбнулся, понимая, что я сейчас украл у Холмса его первый в жизни разделённый с кем-то оргазм. А Шерлок, сокращая мышцы пресса так, словно у него судороги, протяжно выкрикнул моё имя, делая упор на единственную гласную. А после, словно только осознав случившееся, он подтянул ноги к груди, сжимаясь в стыдливый комок, и спрятал лицо в ладонях, с сожалением глядя на меня сквозь пальцы. Но если мистер Холмс полагал, что на этом наш вечер подошёл к концу, то он сильно ошибался. "Как раз такая поза мне и подходит" - понял я, ныряя ниже и ведя языком за его яичками и по правой ягодице вдоль ложбинки. А Холмс меж тем, вытянув шею и раздвинув ноги, совершенно очаровательно ойкнул, глядя на меня с испугом и недоверием. И эти испуганные округлённые глаза, и забавное беззащитное “ой” - всколыхнули во мне что-то совершенно неожиданное и животное. И я, вскакивая с дивана, выпутал Шерлока из своей рубашки и одним рывком поставил его на четвереньки, сам падая позади него. Я сжимал, поглаживал, целовал и покусывал две абсолютно восхитительные упругие половинки, то разводя их в стороны, то сводя вместе, нагнетая обстановку, игнорируя маняще сокращающееся отверстие. Но, в очередной раз разведя ягодицы Холмса, я коснулся его самым кончиком языка, и Шерлок упиравшийся макушкой в угол между спинкой дивана и подлокотником, вскрикнул, и, подпрыгнув, ударился головой. Удержав за бёдра, я мгновенно пресёк его попытку отстраниться от меня, попытку уйти от этого сладостно-похабного, чарующе грязного, головокружительно возбуждающего интимного прикосновения. Такого с Шерлоком точно никто не делал, да его никто даже не целовал до меня. Джон Хэмиш Уотсон решил тряхнуть стариной, да я сегодня просто змей-искуситель какой-то. Я, мокро чавкая, то ласкал языком упругие складочки, то проникал им внутрь, то посасывал это жадное колечко мышц, упиваясь совершенно головокружительными стонами Шерлока и тем, как он тянулся к этой ласке, восхитительно выгибая спину и подаваясь мне навстречу. И два моих пальца в его теле, и одуряющее сжатие мышц, и его ровный снова твёрдый член в моей ладони, и моё чёткое знание анатомии, позволившее мне быстро найти то, что я искал, и то, как Шерлок дрожа всем телом кончил во второй раз за вечер от нескольких движений моих рук. ГОЛОВОКРУЖИТЕЛЬНО. И его шёпот между тяжёлым дыханием: “Джон, это уже слишком много”. Ох, мальчик мой, я даже ещё не брался за тебя всерьез, ты ещё многого не знаешь о своём теле. И так просто ты сегодня не отделаешься. Я помогаю ему повернуться, выпрямиться, даю отдышаться, а потом тащу за руку в свою спальню. И этот его абсолютно отсутствующий взгляд и восхитительно затраханный вид, как бы намекают, что он очень даже надеется отделаться “так просто”. Ну-ну, я только собрался переходить к главному блюду. Толкаю Холмса на кровать и тягуче-обещающе целую его красные, искусанные им же, восхитительно-горячие губы. В столе ищу нечто подходящее, а возвращаясь к кровати, слежу за его взглядом, скользящим от крема в моей руке к моему покачивающемуся при шаге члену, и медленно поднимающимся к моим глазам. И в этом взгляде не обычный его исследовательский интерес, нет, в нём настоящий интерес и желание пробовать всё, что я ему предложу, и безоговорочное согласие на все мои действия. И, поверь, я не разочарую тебя, Шерлок. И я вновь целую эти алчущие губы, и ласкаю его горящее тело руками, и он жадно тянется к каждому прикосновению, не оставаясь равнодушным даже к самой едва заметной ласке. Пустив в ход крем, я вновь ласкаю его изнутри, оглаживая гладкие стенки и маленькую выпуклость простаты, и Шерлок стонет, восхитительно вздрагивая от каждого прикосновения к ней. И, о да, насаживается на мои пальцы, упираясь ступнями в постель. И я, наконец, упираюсь головкой члена в его нетронутую пломбу мужественности, вхожу мучительно-медленно, и Шерлок в этот момент словно не знает куда деваться, то ли уйти от этого необычного проникновения, то ли податься вперед, приближая момент истины. Но я всё решаю за него, крепко придерживаю за бёдра, не давая двинуться ни навстречу мне, ни от меня, и вхожу всё так же медленно, но не останавливаясь ни на миг. И вот он весь раскрыт для меня, и я полностью в нём, и его лицо искажено, и даже каждый его вдох я чувствую, словно свой собственный, и это наконец-то ДЕЙСТВИТЕЛЬНО МОЙ ШЕРЛОК, тот самый простой Шерлок, которого знаю только я. Не тот, что изводил меня всё это время, своей уверенностью в собственной правоте, не тот, что поражал меня своим блистательным умом и, в то же время, абсолютной некомпетентностью в самых простых вещах, не тот, что любого человека мог назвать идиотом, а тот, что лежит сейчас подо мной с распахнутыми глазами и осознаёт, что этим примитивным актом я и вправду делаю его СВОИМ, и уж конечно “так просто” ему теперь не отделаться от меня ни на этом свете, ни на том. Проходит какое-то время в почти полной тишине и неимоверном напряжении, и я, наконец, начинаю выходить, а Шерлок, словно опомнившись, скрещивает ноги у меня на пояснице, будто ожидает, что я сейчас просто уйду. Я успокаивающе глажу его волосы и целую эти яркие губы, а потом двигаюсь снова вперёд, и, чёрт побери, Шерлока просто ведёт, он вздрагивает, и вскрикивает, и хватается за мои плечи, словно за последний оплот реальности в этом сюрреалистичном искаженном затянутом дымкой страсти мире, где всё наконец правильно, и каждый из нас на своём месте: он в моей постели, а я - в нём. И я снова двигаюсь, и снова, и снова, и он в унисон мне, и это завораживает, и ни один человек, я уверен, в этом мире не умеет ТАК отдаваться, так потрясающе страстно, со всем жаром, на какой только способен человек, и темп ускоряется, и ногти Холмса впиваются пониже моих лопаток, и он издаёт такие звуки, что и мёртвый его захотел бы. И мы уже не занимаемся любовью, а просто сношаемся, как звери. И да, в моей руке снова его член, и в какой-то момент он сжимается просто до невозможности и кричит гортанно, протяжно, и выстреливает между наших тел почти прозрачным семенем, и я кончаю глубоко в нём, не в силах сдержаться после этого зрелища и всех ощущений, полученных этим вечером. Мы замираем, и, кажется, слышно, как Земля вращается, а потом я начинаю различать звуки и падаю рядом с Шерлоком, а он ещё долго смотрит в потолок, словно на звёздное небо, и загнанно дышит. А после я целую его, нежно и благодарно, укладываю его голову на своё плечо, укрываю нас одеялом, и мы проваливаемся в сон. Утром я чувствую нечто вроде похмелья, смешанного с физической усталостью и приятной негой после секса, а потом мучительно осознаю, что же мы вчера натворили, ещё какое-то время созерцая солнечного зайчика, то путающегося в шерлоковых кудрях, то греющегося на самых кончиках его ресниц, а потом, не сдержав щемящей нежности, целую подрагивающие веки. И тогда его глаза открываются, и он смотрит на меня сначала лениво и неосознанно, а после медленно вспоминает весь вчерашний вечер и лицо у него такое, словно он не знает то ли ему вылететь пулей из моей комнаты, то ли прижаться ко мне ближе, а после повторить вчерашнее безумие. И пока весь этот мучительный мыслительный процесс проносится в его глазах, я просто прижимаюсь губами к его кудрям, а его прижимаю к себе, как ребёнка, и чувствую тревожно-влажное прикосновение его ресниц к своей шее, и печальные капли его страха и напряжения, катящиеся по моему плечу, и слышу его голос: “Ты ведь не уйдёшь теперь, Джон?”. Смешной человек, куда ж я теперь уйду? - “Нет, Шерлок, ни-ког-да”. – “А мы теперь пара, или...” – “Пара, мы теперь пара”, - и целую его солёные губы. Не думайте, что Шерлок изменился для кого-то, хотя все, кого это касается, знают, что мы пара. Но он всё тот же Шерлок для них. Никто не знает такого Шерлока Холмса, какого знаю я. Не только скучающего, не только раздражённого, не только захваченного работой, а простого Шерлока. Шерлока, который умеет улыбаться обычным вещам, который смеётся моим шуткам, который держит меня за руку на улице, который сидит у меня на коленях, который охотно отвечает на мои поцелуи и неуёмно плавится в моих руках. Тот Шерлок, из-за которого я перестал произносить фразы "мы не пара" и "я не гей". Шерлок, с которым я не просто снимаю квартиру, а с которым я живу, потому что да, мы пара. Шерлок, который дал мне в самом что ни на есть среднем возрасте приют моей неприкаянной душе, стал моим оплотом, моим якорем, моим домом, а я - его. Никто не знает такого Шерлока Холмса. Никто не знает, только я.