Фантомные боли

Эрвин Смит просыпается от боли в правой руке. В той руке, которой у него больше нет. Болит кисть, саднит локоть, немеют пальцы. «Так бывает», – выслушав его, заявила Ханджи. «Это фантомная боль», – пояснила она. «Понятия не имею, когда это пройдет и пройдет ли вообще, – пожала она плечами. – Может быть, когда ты привыкнешь к протезу…» Звучало неубедительно. Протез. Привыкнет ли он к нему? Эрвин сомневается. Сможет ли он сражаться с протезом вместо руки? Пиксис кивал и улыбался. Пиксис был в нём уверен. Пиксис даже похлопал его по плечу. По левому плечу – отметил про себя Эрвин. Пиксису он не верил ни на грош. Особенно, когда тот был трезвым. В такие моменты все мысли старого пройдохи крутились исключительно вокруг поисков выпивки и способов отделаться от бдительной помощницы, приставленной к нему специально, чтобы пресекать его попытки надраться. Бесполезно было о чем-то с ним говорить, пока он всё-таки не изобретет такой способ. При встрече Доук смотрит на него так пристально, что это почти выходит за рамки приличий. Разглядывает пустой рукав с интересом исследователя. Кажется, еще немного – и попросит разрешения пощупать. Эрвин демонстративно откашливается, и Доук словно отмирает, смаргивает, отводит глаза. Говорит с Эрвином подчеркнуто сухо, по-деловому, смотрит в сторону. Но в конце разговора сбивается с официального тона, бормочет что-то о том, как он сожалеет. Сочувствует, мать его так! Да лучше бы уж презирал и морщился, брезгливо поджимая тонкие губы. Это выглядело бы куда более уместно на его унылой физиономии. «…Но ты держишься молодцом, Эрвин. Уважаю. Жаль, что Майка больше нет с тобой рядом». Упоминание Майка становится последней каплей. Эрвин уже не в силах сдерживаться – так и тянет врезать со всей дури по силящейся изобразить сочувствие пропитой роже Доука. И плевать, что он – официальный представитель полиции королевства. Эрвин просто взорвётся, если сейчас не вломит ему от души. Он до боли стискивает кулаки… и понимает, что кулак у него только один. Накатывает апатия. Ничего больше не хочется. Доук покидает его в полном недоумении. Кажется, даже он был уверен, что Эрвин сорвётся. Может быть, он на это втайне рассчитывал? Эрвину плевать. Когда в комнату заходит Ривай, он просит оставить его одного. Говорит, что никого не желает видеть. Ривай безропотно подчиняется и не появляется у него до самого вечера. Приходит на закате, ставит на столик у кровати поднос с едой. Так и не дождавшись реакции Эрвина, молча уходит. Эрвин просыпается среди ночи от холода и боли в отсутствующей руке. Одеяло сползло на пол, нужно его поправить, натянуть повыше на плечи, но для этого придется перевернуться на другой бок, чтобы освободить левую руку. Внезапное осознание собственной беспомощности, ущербности доводит Эрвина до отчаяния. Он покрепче стискивает зубы, чтобы не разрыдаться, не завыть в голос. Он чувствует себя жалким и одиноким. Внезапно до Эрвина доходит, что Ривая нет в комнате. Его верная тень, «сторожевой пёс Смита», как ехидно прозвал его Доук, покинул свой пост подле постели увечного командира. Что ж, Ривая можно понять. Зачем ему такой командир? Нет причин оставаться с ним. Наверное, так даже лучше. Так правильно. У Ривая теперь новая команда. Да и какой резон воину приглядывать за калекой? Никакого. Эрвин всё понимает. Но что за горькая ирония – лишиться сразу двух правых рук… От собственного смирения и всепрощения становится совсем уж мерзко на душе. Да не хочет он ничего понимать! И не собирается прощать! Интересно, где носит этого бездельника? Не иначе снова торчит в комнате у этого сопляка, Йегера. Эрвин уже видел его там, но счёл ниже своего достоинства осведомляться о причинах их внезапного сближения. Зато теперь-то не осталось никаких сомнений. Пусть только появится – он выскажет ему всё, что думает по его поводу. Никакого понятия о преданности, никакого понятия о чести. Хотя, собственно, чего он ожидал от отребья из трущоб? Отбросом был – отбросом и остался. Некоторое время Эрвин просто злится, мысленно прокручивая все те колкие, едкие фразы, которые выскажет Риваю прямо в лицо, когда тот явится. Потом гнев уходит, уступая место сожалению и разочарованию. Эрвин вспоминает, как они впервые встретились. Вспоминает, как невольно восхищался им – тогда еще противником, отпетым разбойником и бандитом. Ривай был хорош. Он вызывал уважение своей бесшабашной лихостью, бесстрашием, неуловимостью. Крепкий орешек. Одним своим существованием он бросал вызов им всем. Эрвин помнит, как гордился его поимкой. Помнит, как они с Майком напились на радостях, когда всё-таки его сделали. А еще Эрвин помнит, как увидел Ривая уже в застенках. Избитого до неузнаваемости. Грязного, затравленного, но не сломленного. Когда Эрвин подошел к решетке, Риваю хватило наглости послать его на хер, хотя он с трудом смог для этого разлепить разбитые в кровь губы. Видеть его таким было неприятно, почти больно. Эрвин сказал, что хотел бы поговорить. Ривай снова его послал. Эрвин стал задавать вопросы. Ривай молчал. Наплевав на предупреждения тюремщиков, Эрвин вошел к нему в камеру. Разумеется, Ривай попытался вцепиться ему в глотку. Он имел бы все шансы на успех, если бы не был скован. Если бы его не морили голодом всё это время. Если бы у него оставались силы хотя бы подняться на ноги. Эрвин не мог видеть его таким. Он распорядился, чтобы Ривая накормили и обработали его раны. А еще приказал принести воды и одежду на смену. Может быть, интуитивно он почувствовал, что Ривай больше страдает не от боли, а от корки грязи, покрывающей его тело. Эрвин был хитёр и дальновиден. У него были большие планы на этого парня. И он никак не ожидал услышать в ответ на свои благодеяния: «Если надеешься меня трахнуть, легавый, обломайся. Я не продаюсь за жратву и чистые шмотки. Полезешь – огребёшь, как и все эти скоты». Не то чтобы Эрвин был шокирован. Слухи о развлечениях полицейских доходили и до его ушей. По крайней мере, он понял, почему штаны Ривая изорваны в клочья, а ноги в потёках крови. И, видимо, не только крови. Играть в хорошего полицейского резко расхотелось. Дешёвыми и лицемерными показались все заготовленные уловки. Не стоило лгать и выделываться перед этим невероятным парнем, который не дал себе даже шанса получить от противников послабление. Мог сначала хотя бы поесть или умыться, а уж потом становиться в позу и слать Эрвина лесом. Но Ривай оказался слишком гордым, чтобы принимать подачки. Эрвин Смит не был бы Эрвином Смитом, если бы не умел быстро ориентироваться в ситуации и менять стратегию по ходу дела. Прикинув все шансы, он решился сыграть ва-банк. Ухватив Ривая за шиворот рваной рубахи, он притянул его к себе и произнёс жёстко, глядя с вызовом в злое, изуродованное побоями лицо: - Да на хрена ты мне сдался, шкет? Я своё дело сделал – очистил город от такого мусора, как ты. А чтобы лечь под меня, тебе, пожалуй, придётся ещё приплатить. Твоей тощей задницей может прельститься разве что местная охрана, никак не боевой офицер разведки. Я сюда пришёл не шутки шутить. Согласишься сотрудничать – заберу тебя к себе в разведку. Уж больно ловко ты с приводом управляешься. Не согласишься – подыхай здесь, под полицейскими сявками. Или ты думал, я стану с тобой торговаться? Тогда вот тебе моё единственное условие: или я получаю тебя всего, со всеми потрохами, включая наглые зенки, тощую задницу и бессмертную душу, или я оставляю тебя гнить здесь, а в отчёте пишу, что сотрудничать ты отказался. Эрвин отпустил Ривая – позволил плюхнуться на соломенный тюфяк у стены. Тот выглядел еще более злым и взъерошенным. Точь-в-точь как помойный кот, которому так и не удалось цапнуть за руку наглеца, ухитрившегося ухватить его за загривок и хорошенько встряхнуть. Ну хоть кидаться на Эрвина с кулаками перестал, уже хорошо. - Разведка? – недоверчиво переспросил Ривай после паузы. – А не врёшь? - А смысл мне врать? – ухмыльнулся Эрвин. - Погоди, я чё-то не понял. Говоришь, выпустишь меня на свободу, если я соглашусь вступить в твою грёбаную разведку? Так? – Ривай был уверен, что его пытаются крупно наколоть, но никак не мог сообразить, в чем суть разводки. - Свобода? Ну ты загнул… – вполне искренне рассмеялся Эрвин. – Разведкорпус – это тебе не полиция, не стража, охраняющая аристократов и толстосумов. Разведка – отряд смертников, каждый день отправляющихся за Стену, чтобы сражаться с гигантами. Возвращается оттуда в лучшем случае половина состава. Разведка – это тренировки до кровавых мозолей и сбитая к хренам задница после нескольких часов в седле. Свобода… Ха! Я ж сказал – ты нужен мне весь. Целиком. И выбор у тебя невелик – сдохнуть здесь под очередным потным тюремщиком, которому не даёт ни одна шалава, или сдохнуть там, за Стеной, но сражаясь. - Ну охренеть ты загнул, легавый, – проворчал Ривай. - Я же сказал, я не легавый. Меня зовут Эрвин Смит. - Похер, – огрызнулся Ривай. - Странное имя… Мне так и называть тебя? Ривай аж задохнулся от возмущения и молчал минуты три, не меньше. Недобро косился на Эрвина – обиделся. Наконец процедил сквозь зубы, глядя в сторону: - Ривай. - Это твое имя? Отлично. Значит, ты согласен уйти со мной? - Считай, что так. Если уж выбирать, как сдохнуть, то лучше свободным. Только я всё равно не собираюсь отвечать на твои вопросы. - Это на какие? - Про привод, – Ривай набычился, посуровел, смотрел испытующе. Видимо, до конца всё же не доверял. - Договорились, не буду спрашивать, – легко согласился Эрвин. – Тем более что мы и так знаем, откуда у вас УПМ. Ривай уставился на него удивленно. В его взгляде ясно читался вопрос: «Какая сука раскололась?» - Определили по маркировке, на какой склад их доставили с завода, – не стал мучить его неизвестностью Эрвин. Ривай кивнул понимающе, успокоился. Вопросов больше не задавал, терпеливо ждал, пока Эрвин покончит с полицейскими формальностями. - Ну что, пошли? – просто сказал ему Эрвин, вновь отперев решетку. Но выйти из камеры с высоко поднятой головой у Ривая не получилось – всё-таки его знатно отделали, ходить самостоятельно он не мог. Тогда Эрвин просто закинул его на плечо и понёс к выходу. Попытки лягаться пресёк, обозвав строптивой невестой. Ривай устыдился и утих. Видимо, слишком хотел поскорее покинуть застенок. Эрвин ожидал, что Ривай покажет всю прелесть своего характера на улице, но тот не вырывался, не выделывался, не пытался сбежать. Терпеливо сносил все тяготы пути до казарм разведкорпуса. Как позже выяснилось, был он так плох, что держался всё это время на чистом упрямстве и силе воли. По словам Ханджи, непонятно, как жив остался. Так что для начала загремел Ривай в лазарет, а когда оклемался достаточно, чтобы хамить и огрызаться, был отдан Эрвину на поруки. Ривай вообще вёл себя более-менее пристойно исключительно в его обществе, так что первое время его называли не иначе, как Смитов питомец. Но после нескольких боевых выездов подколки на эту тему постепенно сошли на нет. Ривая зауважали, невзирая на мерзкий характер. Оказался он чистюлей и аккуратистом. Эрвину был предан почти фанатично. А Эрвин откровенно им любовался и гордился, как охотник гордится самым ценным своим трофеем. Неудивительно, что через какое-то время они оказались в одной постели. Удивительно, что это произошло далеко не сразу. Эрвин опасался обидеть Ривая откровенными домогательствами. А Ривай был слишком гордым, чтобы показать свою заинтересованность. Так они и ходили вокруг да около, провожая друг друга долгими, полными неутолённой страсти взглядами, пока однажды Эрвин не застукал Ривая сидящим под дверью в его спальню. В ответ на недоуменный возглас Эрвина Ривай пробормотал, глядя в сторону, что ему не спится. Однако внезапно вывернувший из-за угла Майк сдал Ривая без зазрений совести, заявив, что он, мол, чуть не каждую ночь здесь стенку подпирает. «Небось нравственность твою блюдёт, Эрвин. Чтобы не водил к себе кого попало». Разумеется, Ривай предпринял попытку размазать Майка по кирпичной кладке. Разумеется, Майк ответил ему тем же. Эрвин с трудом растащил их по углам, Майку велел идти куда шёл, а Риваю устроил допрос с пристрастием. Допрос как-то незаметно перетёк в прелюдию, и когда изнемогающий от желания Эрвин задал Риваю сакраментальный вопрос: «Можно мне?..», этот циничный тип заявил, закатив глаза: «Ты же купил меня со всеми потрохами, забыл? И задницу тоже. Так чего не пользуешься?.. Или я всё-таки должен тебе приплатить, чтобы лечь под тебя?» Вот ведь сучка злопамятная! Отыгрался-таки, зараза мелкая… Сейчас Эрвин вспоминает об этом с постыдным умилением и жалеет только об одном: что недостаточно часто говорил Риваю о том, как он на самом деле ему важен и дорог. Всё надо делать вовремя, а теперь уже поздно. У Ривая новый отряд, новая жизнь, новый любовник. А скоро появится и новый командир. На кой ему сдался убогий калека? Но до чего ж всё-таки поганая штука – эта фантомная боль! Эрвин даже не может понять, что болит сильнее – отсутствующая рука или то опустевшее место в груди, куда забрался в своё время этот наглый щенок. Весь, целиком, с этой своей грёбаной гордостью, с несносным характером, с гибкой спиной и стальными яйцами, с крепкой костлявой задницей, узкой даже после трёх ночей безостановочной ебли. Со всеми своими грязными словечками, грубыми пальцами и шёлковым ротиком, который так сладко трахать. Неужели больше никогда?.. Сукин ты сын, Ривай! Сукин ты сын… Когда боль становится невыносимой, Эрвин стонет в голос – всё равно никто не услышит, какой смысл сдерживаться? И тут дверь в его комнату открывается и на пороге появляется Ривай. На привычно недовольном лице искреннее беспокойство: - Эрвин, тебе плохо? Я могу чем-то помочь? Ривай подходит ближе, трёт глаза кулаком, на щеке чётко виден след от кожаного ремня. И Эрвин понимает, что его верный сторожевой пёс уснул под дверью, уткнувшись щекой в плечо, охраняя покой своего бестолкового командира, который, не подумав, брякнул, что никого не желает видеть. Эрвин мог бы высказать Риваю множество упрёков и объяснить этому исполнительному болвану, что когда он говорит «никого», к самому Риваю это давно уже не относится. Это всё равно что не захотеть видеть свою ногу или руку. Твоё желание может исполниться, но вряд ли ты будешь этому рад. «Какой же я идиот», – вздыхает про себя Эрвин, а вслух произносит: - Всё нормально. Просто иди ко мне. Ривай кивает, быстро раздевается, с готовностью лезет к нему, но вдруг замирает на месте, спрашивает неуверенно: - А это ничего, что мы ляжем вместе? Тебе точно не больно? Ты стонал во сне. - Ничего страшного. Ханджи говорит – это фантомные боли. - Угу… фантомные, значит… Ривай хмурится. Он наверняка понятия не имеет, что значит «фантомные», но ни за что не переспросит. Гордый. Эрвин улыбается и объясняет, не дожидаясь вопроса: - Фантомные – значит ненастоящие. На самом деле их нет. Понимаешь? Не о чем беспокоиться. - Да чего тут не понять-то? Фантомные… Ясно… – успокаивается Ривай и устраивается у Эрвина под боком, обнимает осторожно, потом смелеет, притискивается, ворчит недовольно: – Холодный совсем. Чего не сказал-то, что мёрзнешь? Я бы грелку принёс и второе одеяло. - Ты бы лучше сам пришёл и согрел, – всё-таки не удерживается от упрёка Эрвин. - Я и пришёл. - Не сразу. Зачем под дверью сидел? - Мешать не хотел, – Ривай тычется носом куда-то в подмышку, и от этого Эрвину делается щекотно и удивительно легко на душе. Он ерошит короткие волосы на затылке Ривая, прижимает его к себе, мимолётно жалея, что теперь может это делать только одной рукой. - Как бы это мне половчее тебя разложить… – мечтательно тянет Эрвин, оглаживая упругую задницу. - Совсем с катушек слетел? – вскидывается Ривай. – Ты же ранен! Твоя… рука… - Ну, если ты заметил, член у меня всё ещё на месте, – криво улыбается Эрвин. Ривай пожимает плечами и, едва заметно смущаясь, забирается сверху, ворча себе под нос, что всё сделает сам и что Эрвин – озабоченный, сумасшедший и вообще конченый извращенец. Но стоит у него при этом на Эрвина крепко, как и всегда. И когда они оба, разгоряченные, томные, усталые после бешеной ебли, счастливо засыпают в объятиях друг друга, Эрвин запоздало вспоминает о том, что вообще-то действительно ранен, что теперь он калека и что Ханджи строго-настрого запретила ему физическую активность. И завтра им наверняка от нее прилетит. Но Эрвину решительно всё равно. Потому что его правая рука больше не болит.