Красно-белая свобода

Он, словно дикий опасный охотник. Хищник, не знающий пощады, с пронзительными, черными глазами, похожими на клочки ночного неба без звезд, его волосы: поток алой крови, случайно обретший шелковистый вид. Аристократичные черты лица, бледная кожа, ухмылка, слегка кривящая губы - он был совершенен во всех понятиях. Его голос… слова вливались в уши сладким ядом, погружая в транс, заставляя верить и подчиняться каждому желанию. Тонкая ткань черной рубашки изящно подчеркивала его в меру худощавую фигуру, брюки, строгие, но все-таки немного зауженные, тоже материалом напоминали шелк и великолепно дополняли образ хищной пантеры. Два золотых браслета при каждом движении правой руки тихо звенели, привлекая к себе внимание. Красноволосый актер запрокинул голову, вдыхая воздух, полный пряного запаха темноты. Сцена, не озаренная ярким светом софитов, не позволяя людям видеть его. Это хорошо, ведь для начала надо успокоиться. Этот воздух наполнил легкие, а потом и все тело, делая его почти невесомым. Теперь, когда буря внутри утихла, он смог открыть глаза. Короткое приветствие и кто-то из помощников зажег свечу у него за спиной. Одна за другой они освещали сцену, создавая совершенно иную атмосферу. Он был для них недосягаем и опасен, он был их кумиром. Каждое слово в тексте было наполнено томным ароматом желания. Такой близкий и доступный, он мог весь вечер петь в баре, но ни разу не подойти к краю сцены. Он никогда не поднимал цветов, что падали к его ногам. Никогда не читал любовных писем, что присылали ему фанаты. Он - был свободен, воистину свободен. Но... свобода заканчивалась, заставляя подбираться, как перед схваткой, напрягать каждую мышцу тела, когда тягучесть его голоса будто обволакивал коконом другой, глубокий, спокойный и чуть, еле заметно насмешливый. Ибо на сцену вышел еще один, не менее опасный, нежели черноокий актер, хищник. Одна за другой его фразы, будто заимствуя мягкость бархата, то невесомо касались шелка длинных волос, то, сверкая холодом северной стали, незримо для присутствующих в зале прошивали насквозь изящные руки и плетью оставляли на спине невидимые кровоточащие полосы. А блондин усмехался единственным рубиновым, цвета выдержанного красного вина, глазом, с легким прищуром следя за каждым движением партнера-соперника и при этом же, равно как и Руфус, безупречно играя любимца публики. Укол под лопатку, увернуться импровизированным пассажем от стилета-триоли, провоцирующе-интимным движением сопровождающего песню танца прижаться на мгновение к крепкому, но не менее изящному телу, облаченному в предостерегающе-алую рубашку с закатанными рукавами. Как бы невзначай коснуться аристократических бледных запястий, проведя ногтем по основанию внутренней стороны ладони, и вернуться парой плавных шагов на положенное место у микрофона, успев поймать во взгляде легкую искорку удивления под тут же вспыхнувшим огнем азарта. И это - награда получше, чем взорвавшийся овациями зал. Да, он был свободен. Но свобода не лучше клетки, когда не приправлена удовольствием риска встретить хищника, что охотится на себе подобных. Каждое прикосновение, как и всегда, отзывается обжигающей разум болью. С губ срываются все более громкие и высокие ноты, выдающие его недовольство. Но в глазах загорается опасный огонь, напоминающий страстный огонь в глазах охотника, перед выстрелом.. Шаг и резкий поворот - кончики волос бьют по лицу «напарника». Усмешка скользнула по губам, но стоило только повернуться, как на публике все та же ласковая улыбка, ничуть не напоминающая секундный оскал. Французский коктейль боли и желания, итальянская острота ощущений, английская грация и точность. Каблук наступает на подол одеяния соперника, но тоже только на мгновение. Ему не нужны казусы, ему нужно лишь заставить его хотеть себя, точно так же как и публику. По-другому неинтересно. Это их вечная игра, основанная на мести и коротких колющих выпадах, на дыхании ночи и красном терпком вине.