Чёрная Мамба

             

Знаешь, почему снег белый? Потому что он забыл свой цвет... Код Гиас: Восставший Лелуш.       

             В одной из палат медицинского центра «Асан» на мониторе время от времени мигала красная лампочка. Больничная палата буквально утопала во тьме — единственная тусклая дорожка света разливалась с распахнутого настежь окна. И в этом не слишком ярком прожекторе из лунного света находилась лишь кровать, на которой и спал Ён Си-Ын. Его затылок буквально впечатался в подушку, в то время как светлые, цвета посеребрённой ртути, волосы разметались по ней. Глаза закрыты. Губы сомкнуты и неподвижны. У самых ключиц горло подрагивало в немом созвучии с поднимающейся и опускающейся грудной клеткой — дышал.        Но было в этом его сне нечто странное и совершенно точно неправильное. Люди обычно не погружались в собственные сновидения настолько глубоко, словно бы не надеясь когда-либо вообще всплыть обратно на поверхность. А Си-Ын внутри себя падал и падал, в настолько темные закоулки сознания, куда свет до этого ни разу не проникал.        Пульс и дыхание были замедленны практически до минимума, как если бы парень не спал в том самом смысле этого слова, который предполагался, а существовал на узкой грани между жизнью и смертью — глубокий, крепкий и невероятно концентрированный сон.        Он помнил, как это было...       

       «Крик Джу-Яна — пламя…        Заплаканные глаза Джун-Тэ — искры…        На крыше оказалось неожиданно жарко. Действительно жарко.        Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Его кровь? Или Джун-Тэ? Джу-Яна? А есть ли разница? Она давно соединилась воедино, смешиваясь с грязью и пылью под ногами. Его? Или Джун-Тэ? Джу-Яна?..        — Гляди! Весь кровью залит. Он что? Груша для битья?        И гогот других парней, что стояли здесь же на крыше, но… не вмешивались. Им запретили.        Крик Джу-Яна — пламя…        Заплаканные глаза Джун-Тэ — искры…»       

       Рваный выдох сорвался с губ парня. Но сам Си-Ын не пошевелился даже, продолжая все так же неподвижно лежать на кровати.        И вроде он спал. Совершенно точно спал. Но, даже охваченный сном, разум не потерял свою способность к осмыслению.        Почему именно он? Ведь Си-Ын никогда не был героем, не стремился им становиться — иллюзий на сей счёт у него не было. Если бы составляли рейтинг героев, эдаких рыцарей в сияющих доспехах — не занял бы даже последнее место, скорее, просто бы не вошёл в него. Это участь того, кто сам ее выбрал и стремился к почетному званию героя на всех парах... как например Ан Су-Хо или Пак Ху-Мина. Си-Ын же не просил этого. Не хотел. Никогда не хотел. Просто не подходил для этого. Ведь это в первую очередь ответственность.        Ответственность за того же Джун-Тэ и Джу-Яна. Си-Ын в этом не признается даже в мыслях, но ему не нужна ответственность, сыт ею по горло. Вот только это признание так и останется затерянным в ночных кошмарах, слишком глубоко, чтобы всплыть на поверхность.        Почему именно он?..       

       «Крик Джу-Яна — пламя…        Заплаканные глаза Джун-Тэ — искры…        Так не должно было случиться. Его не должно было быть тут. Си-Ын ненавидел крыши.        Но сейчас он здесь. На этой чертовой крыше. Стоит прямо перед синеволосым парнем в очках, что курит и смотрит на него, как на материал для экспериментов, раздумывая заплатит ли запрошенные «медяки» и продолжить исследования или сразу пустить Си-Ына в утиль. Почему он здесь?..        Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Его кровь? Или Джун-Тэ? Джу-Яна? А есть ли разница? Она давно соединилась воедино, смешиваясь с грязью и пылью под ногами. Его? Или Джун-Тэ? Джу-Яна?..        Точно. Си-Ын тут из-за них. Из-за своих друзей. Из-за Джун-Тэ и Джу-Яна. Друзей ли?..

      

Он не должен был ни с кем сближаться. Не должен был. Ему ни к чему эта ответственность. Но не смог. Сблизился. Взял ответственность. Почему? Зачем?..        Он медленно моргал. Глаза горели под веками.        Опустил слезящиеся от табачного дыма глаза вниз, практические тут натыкаясь на свои аккуратные чёрные ботинки с квадратными носами. Они были совсем новыми. Купил их буквально на днях. Вот только сейчас их и узнать-то было сложно… все в пыли и грязи. Никуда не годится. Неправильно. Так не должно быть…        — Скука смертная… — очередную порцию дыма он выдыхает Си-Ыну прямо в лицо. — И это все? По глазам же вижу, что можешь больше. Давай же… развлеки меня, Белая Мамба!        Кулак врезается в тело с глухим звуком. Прилетает прямо в живот.        Крик Джу-Яна — пламя…        Заплаканные глаза Джун-Тэ — искры…»       

       Парень резко мотнул головой в сторону. С губ сорвался болезненный стон.        Казалось, сама ночь стала вдруг темнее, а тишина глубже, концентрированней. Но даже если все так и случилось, парень на кровати вряд ли заметил разницу. Сейчас все то, что происходило за пределами его тела было несущественным. Он продолжала свое падение дальше, все глубже в темноту, пока его так называемая «физическая оболочка» продолжала неподвижно лежать на кровати. И даже лунному свету было не пробиться в непроглядную темень бездны его сновидений.       

       «Крик Джу-Яна — пламя…        Заплаканные глаза Джун-Тэ — искры…        Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить.        Си-Ын дрожал. Зубы мелко стучали. Кажется, были крики. Каждое место удара, казалось, пылало, буквально горело, разъедающим плоть, огнём. Он будто стоял в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца.        Из прокушенной губы по подбородку стекала кровь. Ноги дрожали. Удушающая слабость плотно окутывала тело. Зловоние бессилия для него после случившегося с Су-Хо было чем-то недопустимым. Оно затягивало, уничтожало… прямо как сейчас, когда ноги едва держали, а сознание было не в силах оставаться ясным.        Его кровь? Или Джун-Тэ? Джу-Яна? А есть ли разница? Она давно соединилась воедино, смешиваясь с грязью и пылью под ногами. Его? Или Джун-Тэ? Джу-Яна?..        Джу-Ян без сознания. Джун-Тэ все ещё удерживали двое. Он вырывался, но тщетно. Зачем вырывался? Чтобы помочь. Глупый Со Джун-Тэ. Очень глупый.        Так не должно было случиться. Его не должно было быть тут. Си-Ын ненавидел крыши. Он не должен был ни с кем сближаться. Не должен был. Ему ни к чему эта ответственность. Но не смог. Сблизился. Взял ответственность. Теперь он был на крыше. Почему? Зачем?..        Точно. Си-Ын тут из-за них. Из-за своих друзей. Из-за Джун-Тэ и Джу-Яна. Друзей ли?..        — Мне тебя что… с крыши скинуть?        Крик Джу-Яна — пламя…        Заплаканные глаза Джун-Тэ — искры…»       

       Си-Ын проснулся с собственным хриплым криком, осевшим на губах, резко распахнув глаза. Кожа взмокла, блестела от пота. Сердце грохотало во вздымающейся из-за напрочь сбитого дыхания груди.        Почему ему приснилось именно это? Произошедшее на крыше… ему снится не впервые. Почему?..        С губ сорвался усталый вздох.        Почему людям снятся сны? Почему сну отдана целая треть жизни? Видения, взявшиеся неизвестно откуда… действительно ли яркие образы, что возникают во сне — всего-лишь искаженное порождение подсознания, как уверенно утверждал психолог Си-Ына? И вроде неиссякаемое любопытство привело человечество к удивительным открытиям, однако даже они не в состоянии полностью успокоить зуд познания, вечный информационный голод. Наоборот, чем больше люди узнавали, тем больше хотели узнать: вопросы становятся сложнее, ответы — все менее исчерпывающими. И, к сожалению, это касалось не только снов.        Ладонь скользнула по собственному лицу, то ли в попытке вытереть пот, то ли чтобы избавиться от остатков дурного сна, кошмара — одного из многих, чтобы те стали чем-то привычным. За окном только начинали светать. Из этого можно было сделать довольно простой и логичный вывод, что спал он не так уж и много — обычное дело, учитывая их весьма сложные, но привычные в последнее время отношения со «сном». Морфей… или кто там этим заведует? Без разницы. Но в любом случае, похоже, они не ладили.        Однако подниматься с постели Си-Ын не спешил. А куда ему подниматься? До выписки ещё полторы недели. Просто пройтись? Слишком рано. В других палатах спят, а значит, лучше не создавать лишнего шума — Си-Ын был уверен, что даже дежурная медсестра тихонько дремлет за стойкой. Поэтому, свернувшись калачиком, он просто продолжил лежать на постели, в то время как взгляд был направлен в потолок.        Произошедшее на крыше не должно было попасть в раздел «значимое» или «хоть сколько-нибудь запоминающееся». Не было ничего особенного, из ряда вон выбивающегося, если не учитывать то, насколько пострадал Си-Ын, и то, что все произошло на крыше. Потасовка в школе у мусоросжигателя была значимее. Происшествие на крыше — не более, чем столкновение. Случайное столкновение, не более того. С учётом новых обстоятельств жизни Си-Ына, оно не должно было запомниться или врезаться в память. С чего бы? Однако Си-Ын соврал бы, если бы сказал, что не вспомнил обо всем на утро, чем не ограничилось. Прошло больше полумесяца, девятнадцать дней, а он все ещё помнил. Точнее, и не забывал. Воспоминания о произошедшем остались в голове где-то на периферии, ловко балансируя на границе между «полностью вычеркнуться из памяти» и, наоборот, «въесться в подкорку так, что не выкорчевать», словно мираж, появляющийся перед глазами, когда на то не было ни повода, ни желания, ярче всего преследуя во сна, когда у Си-Ына не было возможности отвлечься, переключиться.        Если бы до произошедшего на крыше у него спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», он бы ответил просто — «потерянность». Возможно, добавил бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Да, не чувствовал ничего. Будто ему плевать, перегорел. Какой-нибудь психолог обязательно посоветовал бы начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но затея не принесла бы существенных результатов. Си-Ын не смог бы написать. Слов просто не нашлось бы. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Он не чувствовал ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Си-Ын?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.». Жизнь продолжалась. Она всегда продолжалась, продолжается и будет продолжаться вне зависимости от Си-Ына. Наверное, от осознания этого в парне и крепло уже довольно долгое время ощущение собственной невовлеченности в действительность, даже если он в этой самой действительности находился, взаимодействовал с окружающими и все такое прочее: будто Си-Ына затащили в кинотеатр на довольно унылый и растянутый фильм, который и смотреть-то ему особо не хотелось, а из зала не выйти, вмешаться в происходящее тоже не выйдет.        Вот только после случившегося что-то изменилось. Си-Ын был уверен, что там нам крыше он впервые не «сидел на галёрке», наблюдая со стороны, впервые что-то почувствовал. И поначалу даже пытался понять, что именно. Вот только, когда пытался разобраться, копнуть хотя бы немного глубже… начинал впадать в совершенно иррациональную панику, словно его с чудовищной скоростью затягивало в мерзкий водоворот. Неприятные мурашки, как тараканы, разбегались по телу, распространяя жару и холод в совершенно разных плоскостях. Именно поэтому оставил попытки.        Вместо этого всего этого, стал смотреть на произошедшее рационально, ведь так проще и привычнее, а главное — подконтрольно. Для Си-Ына контроль являлся буквально всем, но именно собственный, а не чей-то еще. На все у него был продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям он был готов. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. И даже наступив в темной комнате на хвост коту, говорил: «Ой, прости!», а вовсе не то, что делали остальные якобы правильные и идеальные люди. Это стремление быть лучшим и идеальным стало тем самым, что помогало твердо стоять обеими ногами на земле. Оно, казалось бы, давно проникло под кожу, вплетаясь в сложную цепочку ДНК такого правильной Ён Си-Ына. Когда происходящее было под контролем, ему даже дышалось легче, точнее, удалось убедить себя в этом, ведь подконтрольное состояние наиболее привычное. Все становилось сразу просто, понятно и хорошо — своего рода гарант безопасности. И если его не хватало, если жизнь снова поглощал хаос случайных и совершенно незапланированных событий — ошибки нарушали точность и выверенность линий всего того ему привычного, тех самых линий, которые испещряли жизнь Си-Ына в сложном, но таком понятном геометрическом рисунке, из-за чего возникала отчаянная потребность в контроле, в желании все упорядочить, пока волнение и тревожность скребли внутри желая вонзить свои заостренные когти в плоть, пуская кровь, вспарывая. И чем дольше отсутствовал контроль, тем больше все усиливалось — порезы растерянности и внутреннего страха собственной беспомощности становились глубже.        Си-Ын стремился к более точной и идеальной победе — вот, что, действительно, имело значение. В следующем раз стоит воссоздать ситуацию, которая благоприятна для него с самого начала. Что ещё? Всегда держать противника на виду. Контролировать темп происходящего вплоть до дыхания. Создавать возможности для атаки. Не уходить в глухую защиту — это бессмысленно, ведь слабое тело не способно заблокировать удар, вместо этого, нужно сделать упор на быстрый анализ и уклонение. Но и это не все. Необходимо докапываться до чужих слабостей, даже если те запрятаны слишком глубоко. Сводить свои травмы к минимуму. Бить противника эффективнее. Нельзя повторить тех же ошибок. Он больше не собирался терять самообладание. Да, именно так правильнее и привычнее.        Си-Ын принял сидячее положение и потянулся к графину с водой и стакану, что стояли на тумбе рядом с кроватью.        Вот только внутри, пусть Си-Ын продолжал это упрямо игнорировать, зудяще царапало ощущение того, что он что-то упускал…       

       ***       

             В палате было достаточно шумно и людно — помнится, по первости, медсёстры даже удивлялись, что у такого, как Си-Ын, есть друзья, не подозревая, что Си-Ын был удивлён даже сильнее. Джун-Тэ, как обычно, принёс пиццу и напитки, а Джу-Ян вдохновенно делился новостями. Но этот рассказ проходил словно бы мимо Си-Ына. Нет, он слышал, слушал, даже кивал в нужных местах, вставлял короткие выверенные комментарии в пропуски, прямо как в каком-нибудь тесте, но вовлечён не был, чего эти двое не замечали или делали вид, что не замечают. Собственно, не вовлечён был не только Си-Ын, Тэ-О тоже, только он не был так щедр, чтобы кивать и вставлять комментарии, просто молча пил колу в углу — его присутствие казалось настолько незначительным, что если хоть немного сбавить градус внимательности, можно и вовсе забыть, что он здесь сидит.        Впрочем, Си-Ын не забывал об его присутствии не только потому, что был внимателен. Просто он чувствовал на себе его взгляд. Тэ-О смотрел на него слишком пристально, въедливо, и если переключался на что-то другое, то совсем ненадолго. Честно? Си-Ыну не нравился этот его взгляд, но говорить подобное вслух, привлекая тем самым к этому внимание остальных не хотелось. Да и важно ли это? Тэ-О в конечном итоге уйдёт вместе со всеми и унесёт с собой свой взгляд, поэтому какой-то особой проблемы не было — так Си-Ын думал. Но…        …он ошибся.        Тэ-О не ушёл со всеми. Задержался в палате, как-то совсем уж наигранно-неуклюже, уронив сумку и рассыпав по полу вещи. Конечно, Джун-Тэ и Джу-Ян тут же вызвались помочь и подождать, но Тэ-О отказался, сказал им идти вперёд, что, мол, догонит. Вот так они с Си-Ыном и остались наедине.        Собрал свои вещи, к слову, Тэ-О довольно быстро. Однако даже если и хотел что-то сказать, начинать почему не спешил.        Наверное, стоило сказать хоть что-то, чтобы избавиться от этой вязкой, давящей тишины, пропитанной неловкостью Тэ-О — Си-Ын это понимал. Оттого шестерёнки в голове вращались с бешеной скоростью. С десяток самых разных вариантов, словесных конструкций промелькнуло в голове. Они теснились, толкались и разлетались на ошмётки, помеченные, как «забракованные». Что-то просто не подходило, что-то подняло бы уровень неловкости до прямо-таки недостижимой высоты, что-то звучало слишком глупо и не похоже на юного дворянина — не подходило решительно ничего. Тэ-О со своей стороны ситуацию нисколько не облегчал, как и его бегающий взгляд, который прямо сейчас был направо, куда угодно, но не на Си-Ына.        Молчаливая пауза тем временем затягивалась. Ситуация из статуса «просто странное» плавно переходила в «некомфортное, странное и подозрительное».        Где-то на периферии едва уловимо чувствовалось напряжение. И если тишина было эдаким пологом, своеобразным покрывалом, то постепенно и незаметно оно натягивалось — возможно, если прислушаться, то можно было услышать постепенно набирающий силу треск, ведь именно этот звук издавала ткань, когда ее натягивали слишком сильно.              — Ты хотел что-то сказать? — первым не выдерживает Си-Ын.        Но не из-за концентрированной неловкости, как могло показаться. Просто не хотел заставлять Джун-Тэ с Джу-Яном ждать, да и создавать проблемы медсёстрам тоже, ведь приёмные часы уже закончились.              — Я… Да… Эм… — даже губу закусил, от чего выражение лица Тэ-О стало совсем уже по-детски невинным, что смотрелось до крайности дико и непривычно. — Я не знаю, как другие, но… В общем… Не знаю, что произошло там на крыше, но ты… ты изменился.        И…        …стоило ему договорить, запинаясь и спотыкаясь через слово, Тэ-О буквально исчез из палаты, словно его ветром сдуло, не иначе. Си-Ын даже не успел спросить, что тот имел в виду.        Палата опустела, оставляя единственного в ней Си-Ына в одиночестве.        Слух уловил тиканье часов. Си-Ын помнил, что они тут были, хоть после пробуждения поднял на них взгляд лишь однажды: круглые, белые, без цифр, но с черными прямыми короткими линиями, своеобразными метками, которые позволяли определить, который сейчас час. Си-Ын сосредоточился на самом тиканье — этот звук своей регулярностью был попыткой отвлечься.        Вот только эхо чужих слов все равно продолжало звучать с завидной настойчивостью.       

       «…ты изменился…»        «…ты…»        «…изменился…»        «…изменился ты…»        «…ты изменился…»       

       Изменился ли?..       

       ***       

             До выписки оставалось чуть меньше недели, но Си-Ыну уже разрешали покидать больницу, пусть и ненадолго, уходить далеко тоже было нельзя. И вроде Си-Ыну некуда было идти, но возможность эту все равно упускать не стал.        Сеул напоминал собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это было похоже на один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.        Вечер на город опускался медленно и тягуче — наверное, так же как переливается густой кисель через край переполненной чашки. Небеса смуглели издевательски постепенно. Солнечный диск нехотя проваливался за горизонт, разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики, будто бы стремясь ими зацепиться за свинцовые тучи и задержаться подольше. В зданиях вокруг уже зажигали свет, и по этажам расползались причудливые геометрически рисунки, созданные бликами от стекол и тенями. Под кронами деревьев, в кустарниках и пустынных закоулках улиц уже появились сумеречные тени, клубившиеся в ожидании момента, когда солнце окончательно исчезнет и синее полотно поменяет свой цвет, станет черным. Озарялись неоном вывески кинотеатров и баров, где в этот час собирался веселый и шумный народ. На улицах появлялось все больше народу, не смотря на то, что парило даже больше, чем днем, такое ощущение, что скоро должна была начаться гроза, воздух был душный, нестерпимо влажный, как перед дождем. Погоду легко можно было считать по юбкам девушек, неизменно укорачивающихся с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда. Тут даже гидрометцентр не нужен.        Си-Ын, ещё не избавившийся от пластырей на лице, шёл по улице без какой-то определённой цели, даже не знал конечной точки, куда направлялся. Просто шёл вперёд, словно искал что-то, чем ещё не было названия — все равно что выйти вдруг на поиски философского камня, того самого из «Гарри Поттера», которого и в реальности-то не существовало… бессмысленно и беспощадно. Си-Ыну была не свойственна бессмысленность, но без неё не получалось.        В голове из-за этого был самый настоящий сумбур — мыслей было слишком много: они налезали одна на другую, распухали так, что казалось ещё чуть-чуть и все это взорвется и разлетится в стороны, как в каком-нибудь зарубежном ужастике.        Внутри словно тлела искра, царапающая ребра, вынуждающая сделать что-то, что-то что помогло бы упорядочить мысли, внести хоть какое-то подобие ясности.        Если попытаться охарактеризовать ощущения одним словом, то Си-Ын бы выбрал: «голод». Недостаточно точно, не полное совпадение, но это слово, казалось, было бы будто ближе остальных по смыслу, хотя, быть может, если бы поразмышлял дольше, нашёл ещё более подходящее, просто не стал. Слова «голод» хватало с головой. И речь совсем не о том голоде, когда достаточно съесть бургер или кусок пиццы, хотелось много насыщения, а вот какого именно… Си-Ын не знал. Не мог разобраться. Голова никак не хотела работать, собирая из имеющихся кусочков паззла хоть какую-то картину. Дисциплинированный разум лишь твердил о своеобразной ошибке в системе, ведь данных критически не хватало.        И то, что сейчас затылком ощущал холодную кирпичную кладку стены, пока чужая рука стягивала ворот футболки на манер удавки у самого гордо, не было чем-то неожиданным.        Си-Ын с удивлением для себя смог вспомнить одну из лекций с дополнительных курсов: «Как оценивать вероятность событий при принятии финансовых решений?» — что ни говори, а мозг… весьма мудрёная конструкция, способная выкидывать совершенно рандомные знания в самый неподходящий момент. На этой лекции рассматривались основные вероятностные инструменты, необходимые финансовому аналитику для прогнозирования и решения многих реальных проблем, связанных с риском, — естественно, в рамках изучения количественных методов по программе CFA. Все инвестиционные решения принимаются в условиях риска. Инструменты, которые позволяют нам принимать решения последовательно и логично в этой ситуации, относятся к категории вероятностных.        И если бы речь шла об инвестициях, все было бы гораздо… проще? Забавно, но Си-Ыну было легче прогнозировать финансовые показатели и цены облигаций, чтобы они справедливо компенсировали риск дефолта, чем предсказать обычное событие в жизни, не запутавшись в ее хитросплетениях. Вроде думал, что справляется, и справлялся, но подчас мог дать осечку — от постыдных неудач стопроцентной страховки не существовало, к сожалению. «Бухгалтерская теория вероятностей» и «жизненная теория вероятностей» — как два разных мира.        Тогда планировалась самая обычная прогулка. Конечно, всегда есть шанс, что что-то пойдет не так, но это вписывалось в «статистику». Без каких-либо предчувствий или намеков на что-то из ряда вон выходящее — пару часов на свежем воздухе, не более. Затишье. Вот только не стоило забывать: затишье — это всегда лишь обманчивая передышка перед бурей.        Си-Ын никогда не был заядлым киноманом. Но фразу из фильма «Эффект бабочки» знал: «Говорят, что даже такая мелочь, как взмах крыла бабочки, может, в конце концов, стать причиной тайфуна на другом конце света.» — она идеально подходила к случаю.        Ведь эта самая «буря» случилась. Неожиданности, выбивающие почву из-под ног, не случаются просто так… не по воле слепого случая и уж точно не по ошибке. Никаких сбоев в матрице. В каждом нашем поступке, от обыденного до возвышенного —когда переходим улицу, работаем, трахаемся… любое мимолетное решение способно круто изменить курс, запустить такую цепную реакцию, что потом и не разгребешь.        Си-Ын не планировал ввязываться в драки. С чего бы? Он отличался от того, что Хён-Така, который дрался по поводу и без стабильно по нескольку раз на дню. К тому же, Си-Ын, пускай скоро выписывался, ещё не до конца оправился после произошедшего на крыше. Ввязываться в драку — глупо и неосмотрительно, чревато новыми повреждениями. Конечно, можно было сказать, что происходящее не всегда зависит от нас, некоторых событий избежать было действительно сложно. Вот только это не про то, что происходило сейчас. Си-Ын видел троицу в темном проулке и легко мог вообще с ними не встретиться. Ему и в проулок-то тот не нужно было. Для того, чтобы их избежать, достать было пройти мимо по центральной людной улице. Но Си-Ын свернул в проулок где-то на грани осознанного и бессознательного. А дальше… все оказалось довольно предсказуемо. Слово за слово, удар в живот, заставивший Си-Ына согнуться, в следующее мгновение его уже вдавливают спиной в стену ближайшего здания, стянув ворот футболки удавкой под ещё — кирпичная кладка больно царапает выпирающие лопатки даже через ткань одежды.        Неожиданно ли? Ну, не совсем чтоб из ряда вон. Теория вероятности, она такая штука — в принципе, возможно всё, кроме абсолютно невозможного, да и то «абсолютно невозможное» под вопросом, простая условность. Так что случившееся как гром среди ясного неба не грянуло. Скорее, из сотни вариантов развития событий это вполне себе укладывалось в десятку лидеров — ну, в «топ-10» самых прослушиваемых треков. Что тут скажешь? Матрица вероятностей, штука посложнее, чем кажется. У каждого чиха, у каждой мелочи есть свой персональный рейтинг вероятностей. И этот «топ» люди, как правило, лепят сами — из личного восприятия, взглядов на жизнь, привычек всяких и личных тараканов в голове. Так что, если честно, топ этот жутко субъективен и полагаться на него — себе дороже. Но что есть, то есть…        Страх. Безусловный. Животный. Тот самый страх, когда хочется забиться в угол, не тот страх, от которого остаётся лишь желание сжаться, подобно испуганному зверьку. До боли знакомый. Слишком привычный. Его… не было. Вместо него… нечто неизвестное, что проникает внутрь, прямо под кожу, как самый настоящий наркотик, заполняя собой без остатка, учащая пульс, разгоняя кровь и затуманивая разум. Сердце бьется так отчаянно с надрывом, так сильно, так быстро, что, кажется, ещё немного и проломит к чертям рёбра. А тот самый «голод» обретает почти физическую форму и, подобно зверю, скалит свою пасть, сочится слюной в жажде больше.        Это обескураживает. Обескураживает настолько, что Си-Ын задыхается. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто первая искра прямо в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает пальцы.        Что это?.. Будто именно этого момента Си-Ын и ждал.        А разум, даже охваченный смятением, продолжал бесконтрольно анализировать происходящее, цепляясь за каждую мелочь, вперёд осознания. Сейчас глаза видели все иначе: яснее, чётче, не как раньше. Чужие движения читалось легко. Си-Ын буквально знал, как будут двигаться его противники. В голове легко выстроилось понятное уравнение о том, как достичь победы — настолько просто, что тошнота скреблась о корень языка, сочась пресным от скуки разочарованием. А ещё было понимание того, что даже зная, как победить без каких-либо повреждений, победить не сможет — тело ещё недостаточно восстановилось для подобных манёвров, если попытаться сделать что-то сейчас, только дольше задержится в больнице, из-за чего друзья будут расстроены, а по учёбе нагонять придётся только больше. Впрочем, если не сделает ничего, его все равно изобьют.        Си-Ына мелко потряхивало. Но не от страха, совсем нет — в груди клубилось, что угодно, но только не страх.              — Ты посмотри! Он весь дрожит от страха! Ща обоссытся!        «Мой план в том, чтобы вдарить ещё одному и надеяться на лучшее. Если меня изобьют в мясо, мне будет все равно.» — кажется, именно это он сказал Га-Юлю при их первом разговоре, когда ситуация тоже «пахла жаренным». И ведь Си-Ын мог всего избежать, не идти в этот проулок, тогда ничего этого не произошло бы. Но оказался здесь, шансов на победу не было, а от желания увидеть эти троих на земле без возможности встать жгло рёбра, зудели руки.        Что делать?..              — Ну, и что тут, собственно, происходит?        Голос. Сначала был именно голос.        Голос совсем рядом оказался неожиданностью, почему-то выбивая из колеи, стоило тому только зазвучать, невольно сбивая дыхание Си-Ына с ровного ритма, заставляя глаза на миг расшириться, а его самого вздрогнуть — от узнавания. Гармоничный, густой, глубокий, с ленивой хрипотцой… В голову парня пришло совершенно дурацкое сравнение с лениво дремлющим хищником, но от чего-то прямо сейчас это сравнение казалось наиболее точным, близким.        На мгновение их взгляды сталкиваются. Правило трёх секунд? В очередной раз нарушено. Столкновение длится дольше, затяжнее.        Он пришёл взять реванш?..              — Пацан, иди куда шёл-а… — пробасил тот боров, что удерживал Си-Ына. — Не мешай людям разговаривать, хорошо?              — Вот сейчас даже обидно было… — протянул Гым Сон-Джэ, оскал на лице которого говорил о чём угодно, но точно не об обиде.        Троица же не чувствовала угрозы. Они видели в нем самого обычного школьника в очках, не больше — какая уж тут угроза? Оскал для них тоже говорящим не был.        Си-Ына всегда удивляло подобное. Что именно? Слепота некоторых индивидов, их нечувствительность к угрозам, опасностям, их поверхностность, невнимательность. Ладно, при первом столкновении с Си-Ыном его можно и не принять за угрозу — невысокий, хрупкий, слабый… свои недостатки он знал прекрасно. Но Гым Сон-Джэ не выглядел слабым, с какой стороны ни посмотри. Но его таковым считали в силу его возраста — слишком опрометчиво.              — Слушай… свали отсюда, пока цел! Тебе нужны лишние проблемы? — а это уже другой из троицы. — Нас трое, а ты один…              — Согласен, — ответил ему Сон-Джэ, а оскал на его лице стал острее, почти режущим своими гранями. — Едва ли силы равны.