Северная

Привет, Микеле. Я знаю, что ты долго ждал этого письма, поверь мне, я сам ждал, пока наконец соберусь его написать. Мне есть оправдание, хотя и оно сомнительное. Я не могу спать, есть, не могу вести нормальную жизнедеятельность из-за того, что мысли собираются в кучу и в итоге сводятся к одному. Мне так хреново, что я даже не могу открыть рот, когда пытаюсь с кем-то заговорить, и все попытки выбраться из скорлупы проваливаются, и кажется, что я скоро не выдержу и сдохну, как все твои мобильники через месяц после приобретения. Я не видел ее уже ровно два месяца и неделю. И я не хочу видеть ее еще два месяца и неделю, потому что когда она рядом, меня парализует. Я ненавижу ее улыбку, от которой сердце перестает биться на несколько секунд, а дышать вообще невозможно. Терпеть не могу ее смех, боже, этот божественный звук буквально сводит меня с ума и заставляет меня, фактически мертвеца, делать глупости, прямо так, не дыша, чтобы она опять улыбалась, и смеялась так же звонко еще и еще, и чтобы я был на грани потери сознания прямо там, находясь рядом с ней. Я не хочу видеть ее, совсем нет. Или хочу. Я не знаю, Микеле. Может, я мог бы привыкнуть к абсолютно не функционирующему сердцу и постоянно сжатым на выдохе легким, и тогда смог бы не каменеть, когда она обнимает меня на прощание - эта ее привычка меня раздражает до невозможности. И к тому, что я могу подойти и просто коснуться ее волос, поговорить о погоде - господи, да о чем угодно, лишь бы не стоять истуканом! - и о ее новом платье, сделать ей комплимент и не умереть на месте, может, и к этому мог бы привыкнуть. Но прошло уже два месяца и одна неделя, и я до сих пор не привык к тому, что ни разу не увидел ее за это время. И меня бесят ее фотографии на фейсбуке, особенно последние, с застывшей улыбкой, с ее силуэтом на фоне моря. Я постоянно разглядываю эти фото, как помешавшийся придурок, до мельчайших деталей разглядываю, до последнего пикселя, и я уже выучил эти фото наизусть. Не хочу смотреть на фото, черт возьми, хочу так же учить наизусть каждую клетку ее тела, гладить ее по голове, смотреть на живую улыбку, которая так выводит меня из себя. И так хреново, знаешь, понимать, что вот есть я, и я дебил, и я пьяный и дурной, а она сейчас с каким-то идиотом сидит в ресторане, пьет вино и ему улыбается, и он так оценивающе смотрит на нее, мол, ничего девочка. Представляешь, Микеле? Эта девочка - целый мой мир, я брошу, как там в латинской фразе, пить, петь и любить, если она попросит, а тот идиот чуть позже будет ее обнимать своими мерзкими руками, целовать ее, а потом увезет к себе в какой-нибудь до хрена роскошный дворец. И они проведут ночь вместе, представь себе, она и этот идиот, а утром он скажет, что все эти пару недель их недоотношений он тупо присматривался и решил, что она ему не подходит. И она потом позвонит тебе и расплачется в трубку, как в прошлый раз, объяснит заново, что не может найти своего единственного, хоть убей, что она устала играть такую счастливую на людях, и ты будешь успокаивать ее всю ночь, а потом расскажешь обо всем мне. И мне станет еще хуже, и я снова буду обниматься с бутылкой, безуспешно пытаясь внушить себе, что мне все равно, что мне похрену на все ее эти активные поиски, цветочки и бабочки. Хотя, знаешь, Микеле, на мгновение я как-то забыл о ней. Я вышел из своей квартиры, в которой уже просто не мог находиться, и прямо на входе в супермаркет встретил какую-то девушку, она представилась сразу - Жаклин. И улыбнулась. Я отмахнулся сначала, но, понимаешь, показалось, что зацепила. И я назвал свое имя. И следующую секунду моя голова была пуста, и я вдохнул полной грудью, но затем сознание откликнулось болью в висках. Маэва. Черт, у нее даже имя звучит по-другому. Ты Микеле. Лучезарный, темпераментный, вспыльчивый. Есть та Жаклин, южная, веселая, яркая. Но никакая эта яркость мне не нужна, понимаешь? А она северная. Она солнце, холодное солнце на севере, которое от меня прячется уже гребаных два месяца и одну чертову неделю, и я так хочу, чтобы это солнце согрело, чтобы все ледники в моем черством, насквозь пропитанном парами алкоголя сердце оттаяли. Но ни хрена, дружище. Она будет рядом с теми, кому ее тепло вообще не нужно, и они будут тратить его впустую, потому что она не знает, что кому-то сейчас нужнее. Кому-то, но не мне. Зачем она мне, Микеле? Зачем мне Ма м Маэва? Я не могу нормально написать ее имя. И произнести тем более. Оно слишком мягкое, не может просто слететь с губ, оставляя после себя воздушный сладкий след во рту, нет. С ним надо как-то особо обращаться, как-то нежно, до безумия ласково, чтобы почувствовать его на губах. А я так, наверно, не умею. Она как-то рассказывала, что ее имя означает "воительница". Микеле, мое имя означает "оруженосец". Видишь связь? И вот она ищет счастье, ошибается в сотый раз, расстраивается сначала, а потом думает, что еще все впереди. И теряется в поисках нового счастья. Смеется этим своим смехом. Улетает опять хрен знает куда, а потом фотографируется на фоне моря с застывшей улыбкой. До безумия глупо. И что мне делать, Микеле? Сразу предупреждаю: выбрось из головы всякую чушь вроде того, что я влюбился. Это бред сумасшедшего. Я влюблялся десятки раз, и ни разу это не было похоже на то, что я чувствую сейчас, если я вообще что-то чувствую. Сейчас вообще все по-другому, и это безумно раздражает, просто рвет изнутри, и я не могу себя контролировать. А надо еще выходить из дома, всем улыбаться, песенки веселые петь. Прекрасно. А я хочу, чтобы она была от меня хотя бы на расстоянии вытянутой руки. Пусть до этого ты мне никак не помог, я все равно надеюсь на тебя. P.S. И на то, что это мое последнее письмо. А еще на то, что не увижу ее еще два месяца и одну неделю.