О тайных желаниях и пользе внезапных возвращений

Несдержанный стон срывается с пухлых губ, когда Чанмин медленно вводит в себя два пальца, сразу же надавливая на простату, сжимая в другой руке мягкую ткань простыни, упираясь лбом в постель. Хочется, чтобы собственные движения были одновременно быстрыми и медленными, словно он не может найти правильный баланс. И всё же получая немалое удовольствие от одной только растяжки. Хотя возможно, дело в том, что Чанмин представляет, что это не он сейчас двигает пальцами, разрабатывая тугие мышцы, массируя набухающий комок нервов, от прикосновений к которому по всему телу словно проходят короткие электрические импульсы. О, конечно, он до дрожи в коленях желал бы ощущать на пояснице чужое дыхание и вскрикивать от резких и несдержанных движений внутри, но он лишь сильнее зажмуривается, стараясь не стонать слишком громко. Всё-таки не стоит портить себе репутацию перед соседями. Которые прекрасно знают, кто такой Макс Чанмин. Впрочем, Чанмин не планировал, едва оказавшись дома, заниматься непотребствами. Он был настроен совершенно умиротворённо, придя на эту долбанную, как сейчас думает, репетицию. И с которой вернулся с таким стояком, что джинсы вполне могли лопнуть под напором возбуждённой плоти. Едва войдя в квартиру, он хлопнул входной дверью так, что вышеупомянутые соседи наверняка в очередной раз прокляли и его лично и всех его родственников до седьмого колена за очередную сотню-другую сдохших нервных клеток. В очередной раз, потому что такие вот «шумные» возвращения уже практически стали для макнэ в порядке вещей. Ведь он ничего не может поделать с собой и своими эмоциями, которые нужно хоть куда-то выплёскивать, иначе они просто изнутри его разорвут. Одним из этих способов стали отрывистые нервные движения, которые выливались в хлопанье дверями, швырянье подушками и даже битьё посуды иногда. И расшвыривание собственных вещей, что для хронического аккуратиста Чанмина было просто верхом эмоциональной неустойчивости. Вот и сегодня, вернувшись домой с долбанной репетиции, Шим со злостью стащил себя кроссовки, едва не разорвав к чёртовой матери шнурки, не забывая чертыхаться себе под нос, и оставил их валяться по разным углам вместо того, чтобы аккуратно поставить на полку для обуви. Ветровка оказалась зверски повешена за капюшон на крючок для курток. Чуть позже дизайнерские джинсы и футболка нашли приют в виде бесформенной кучи на кресле в спальне. Сейчас Чанмин вообще не задумывался о порядке и чистоте, всё, что ему было необходимо — избавиться от болезненного возбуждения. Поэтому первым делом он полез в холодный душ. Который в итоге не возымел вообще никакого эффекта, потому что именно когда он стоял под почти ледяными струями воды, ему вспомнилась в красках сегодняшняя репетиция, с которой он позорно сбежал, прикрывшись несуществующей головной болью. Впрочем любой бы сбежал от такого зрелища. — Чёртов Юнхо, — выругался Макс, запуская пальцы в волосы. — Ненавижу. Разумеется, испытываемые на самом деле чувства к лидеру были полной противоположностью ненависти, но от этого парню было куда хуже, чем если бы он действительно ненавидел Юнхо. Потому что физическое присутствие старшего рядом с ним в принципе вызывало очевидную, но крайне ненужную ответную реакцию тела. Чего уж говорить о чём-то большем, как например, о прикосновениях случайных, когда Юно касался кончиками пальцев его руки в машине, или же намеренных, потому что того требовал сценарий выступления. Поэтому, когда сегодня, когда Шим, уже находясь в танцзале, осознал, что Юнхо собирается репетировать в чёрной облегающей торс борцовке и свободных спортивных штанах, под которые как всегда не удосужился надеть трусы, то у него едва ноги не подкосились. Сложилось ощущение, что лидер намеренно решил выставить напоказ все личные фетиши Чанмина (ещё и не замазав тональником чёртову родинку над губой), чтобы окончательно сорвать ему крышу. А потом ещё высказывал негодование, пусть и довольно мягко, на тему того, что младший то с ритма сбивается, то движения путает, то прослушает, что ему говорят. Ну, а как он мог слушать и тем более следить за своими движениями, если он не мог отвести глаз от своего хёна, который на каждой репетиции танцует как в последний раз в своей жизни. Прибавить к этому его внешний вид, прилипшую к мокрому от пота лбу чёлку — и всё, идеальный рецепт разрушения жизни Чанмина готов. Что ещё ему оставалось, кроме как сбежать? Палиться перед Юнхо не хотелось, а заметная даже в свободных штанах выпуклость уж слишком сильно бросалась в глаза, тем более Максу показалось, что взгляд лидера пару раз натыкался на неё в отражении. Это и стало катализатором. — Не хватало ещё, чтобы он начал считать меня извращенцем, — бубнил себе под нос Чанмин, оперативно переодеваясь в повседневную одежду, и мысленно добавляя, — «коим я и являюсь». Но только хён знать об этом не должен. У него-то наверняка даже намёков на подобные мысли в отношении Макса нет, и ему вряд ли будет особенно приятно знать, что представляет себе его макнэ, просто глядя на него во время репетиции. Всю дорогу до дома он был словно натянутая струна, дыхание было неровным, а щёки заливал лихорадочный румянец. С облегчением макнэ мог вздохнуть только закрыв за собой дверь квартиры. И то только потому, что сейчас он один, и можно никого не стесняться. Репетиция закончится через пару часов, да и потом Юнхо наверняка решит посидеть в баре с кем-нибудь из знакомых, а это значило, что у Чанмина достаточно форы, чтобы избавиться от возбуждения и успокоиться, хотя бы временно. Только вот он не рассчитывал, что холодный душ окажется бесполезным помощником, и придётся пользоваться вторым способом избавления от зашкаливающих эмоций. Впрочем, куда более приятным, чем истерики в никуда и издевательство над ни в чём не повинными предметами мебели и домашнего обихода. Проникновения пальцами уже через пару минут становится недостаточно, да, оно приносит удовольствие, но не настолько сильное, чтобы задыхаться и запрокидывать назад голову, испуская рваные стоны. Чанмин в последний раз касается простаты, прикусывая губу, а затем тянется к прикроватной тумбочке, на которую несколько минут назад выложил тонкий вибратор — единственную игрушку, которую посчитал нужным, да и решился, приобрести в интернет секс-шопе. И даже если ему и хотелось прикупить что-то ещё, охреневший взгляд курьера, который принёс посылку, до сих пор является до него главным аргументом «против», потому что один раз ещё можно хоть как-то объяснить и стереть из памяти немалыми «чаевыми». А со второго и втянуться недалеко… Да и испорченная репутация гарантирована. Смазав вибратор достаточным количеством лубриканта, Макс дразняще проводит им меж ягодиц, зажмуриваясь от приятных ощущений, и медленно вводит его в себя, включая второй режим вибрации, который лишь раззадоривает и разжигает желание большего, но не доставляет настоящего удовольствия. Конечно, эта секс-игрушка полное ничто по сравнению с членом Юнхо, в этом Чанмин уверен на тысячу процентов, несмотря на то, что фактически сравнивать было не с чем. Но эти ощущения — всего лишь блёклая тень того наслаждения, которое он мог бы испытать, ощутив, как горячий толстый ствол скользит по бархатным стенкам глубоко внутри него, почувствовав каждую вздутую венку, каждый дюйм проникающей в него плоти… О том, что это возможно лишь в его развязных фантазиях, Шим старается не думать вообще. А покупать полноценный фаллоимитатор у него и в мыслях не было никогда — он категорически не хотел и не хочет трахать себя латексным членом, потому что крохотный огонёк робкой надежды на то, что однажды он всё-таки сможет заполучить хёна в свою постель, всё ещё теплился в душе. Поэтому Чанмину принципиально хочется оставаться девственно-тугим, чтобы, в случае чего, подчеркнуть лидеру всю его значимость. Он двигает вибратором нарочито медленно, стараясь при каждом движении попадать по простате. Чанмин сдавленно стонет и утыкается лбом в подушку, надрачивая болезненно возбуждённый член свободной рукой, в ярких красках представляя, как Юнхо вбивается в его тело размашистыми толчками, кусая за загривок и тихо рыча, словно голодный зверь, который никак не может насытиться своей добычей. Непроизвольно закатывает глаза, чувствуя, что долгожданная разрядка близка и, не в силах контролировать себя, почти непрерывно выстанывает так сладко тающее на языке «Юно… Юно…». Он настолько явственно представляет сейчас лицо своего хёна, его растрепавшиеся волосы, глаза, блестящие лихорадочным блеском, так отчётливо слышит за собственными стонами его хриплое сбившееся от возбуждения дыхание, словно он действительно здесь, в этой комнате. И даже властное прикосновение широкой тёплой ладони к пояснице кажется таким осязаемым, что Чанмина прошибает пот, а сознание почти полностью оставляет его. Только вот возвращается оно буквально в долю секунды, когда Макс, вмиг забывая, как дышать, чувствует горячее дыхание у самого уха и слышит хриплый шёпот, который совершенно точно не является плодом его воображения: — Так вот почему ты удрал с репетиции сегодня… Мир Чанмина в одночасье рухнул. Сказать по правде, Юнхо вовсе не собирался вести себя подобным образом, вызывая своим внезапным появлением у младшего предынфарктное состояние. Но точно так же у него и в мыслях не было даже намёка на то, что он, вернувшись домой, застанет Чанмина, трахающего себя вибратором, с его именем на устах. От такой картины у любого бы крыша поехала в ту же секунду, не говоря о самом лидере, который уже не первый месяц сходит с ума по своему макнэ, стараясь изо всех сил держаться на расстоянии и ничем не выдать себя. Чанмин же настоящий мужик, он же голову оторвёт, если поймёт, что старший имеет на него виды ну совершенно не мужицкие. Хотя Чон не мог не замечать, что время от времени младший кидал на него весьма странные взгляды, а иногда вообще подолгу зависал, смотря на него неотрывно. Но он предпочитал списывать это всё на игру своего озабоченного больного воображения и на воздержание, которое длится уже несколько грёбаных месяцев, а всё потому, что у него не встаёт нормально ни на одну особь женского или мужского пола, если она не Шим Чанмин. Но стоит отметить, справедливости ради, что на странное поведение, особенно в последнее время, абсолютно не свойственное Максу, Юнхо обратил особое внимание, пытаясь прийти к хоть каким-то выводам по поводу того, почему макнэ так себя ведет. Разумеется, не решаясь спрашивать это у самого Чанмина, всё равно ведь не скажет. Но сегодняшняя ситуация стала для лидера последней каплей в чашу терпения, и даже его боязнь быть посланным в короткое унизительное путешествие сразу после вопроса «Может, расскажешь, что с тобой?» не смогла перекрыть решительный настрой, с которым Юнхо завершил репетицию, сославшись на то, что ему надо проверить, всё ли в порядке с Чанмином, хотя прекрасно понимал, что никакой головной боли нет и в помине. Дорога до дома показалась бесконечно длинной, но этого времени вполне хватило старшему, чтобы придумать, как построить разговор с Максом, не вызвав негативной реакции. По крайней мере, с первого же вопроса. И, имея в голове примерный план разговора, он как-то успокоился и даже пританцовывал в такт песне, игравшей в наушниках, пока ехал в лифте, временами откидывая со лба влажную после принятого наспех душа челку. А снял их перед входной дверью, так, на всякий случай… Но о том, что в квартире его ждёт настолько всякий случай, Юнхо даже в самых смелых фантазиях помыслить не мог. Стоны, доносившиеся из спальни Шима, он услышал, ещё стоя в коридоре, и сердце забилось в бешеном ритме, хотя старший ещё не понимал, какое именно чувство его захлестнуло. Да и в голове пока не особо укладывалось осознание, что кто-то блядски стонет в его с Чанмином в квартире. Но голос, испускавший эти самые стоны, очень уж походил на голос макнэ. Только Чон не мог взять в толк, с чего бы это макнэ так развязно стонать в гордом одиночестве… Пока не открыл дверь спальни… А дальше его разум вежливо, но как-то очень быстро, попрощался с ним и свалил далеко и надолго, не забыв прихватить с собой здравый рассудок и самоконтроль заодно. Никак иначе нельзя было объяснить то, что Юнхо, сбросив куртку прямо у порога, бесшумно вошёл в комнату и, ещё не до конца веря в то, что слышит собственное имя из уст Чанмина в такой интимный момент, положил ладонь ему на поясницу, наклоняясь и шепча на ушко первую пришедшую на ум фразу. Он слышит, как дыхание младшего резко становится рваным и тяжёлым, выдавая его нервозность. Хотя слово нервозность, пожалуй, слишком мягкое для описания состояния Макса в эти мгновения, когда он почти отключившимся от реальности мозгом понимает, что Юно действительно здесь. Что он застал его в настолько провокационном положении, которое невозможно даже оправдать. И вроде бы вертится на онемевшем от страха языке макнэ что-то вроде «Хён, это не то, что ты думаешь», но озвучить это он не решается. В конце концов, что ещё может подумать Юнхо, застав его стоящим на четвереньках на постели, голым, с вибратором в заднице? Вряд ли, что он так от головной боли избавляется… Возбуждение сменяется диким, животным страхом, потому что теперь дружеские отношения со старшим безвозвратно уничтожены, он теперь ближе, чем на метр не подойдет к несчастному макнэ, если ещё не выпрет его с пинка из группы. Чанмин решает, что лучше будет пойти и повеситься на люстре в гостиной, когда эти минуты вселенского позора истекут. Главное, чтобы штукатурка не осыпалась… Он молит бога и ждёт, когда Юнхо наконец покинет комнату, нет, вылетит из нее, как пробка из бутылки, чтобы он мог остаться один и дать волю эмоциям, что заставляли его хотеть разреветься, как девчонка. Но хён даже не думает уходить, похоже. Да и вообще предпринимать какие-то попытки прекратить сие безобразие. Наоборот, у Макса перехватывает дыхание, когда он чувствует мягкие поглаживания в области поясницы. Но их определенно не должно быть, ни там, ни где-либо ещё. Ему очень хочется спросить, какого хрена, но язык категорически отказывается слушаться, а самому Чанмину внезапно начинает казаться, что он в одно мгновение растерял весь свой словарный запас, будучи не в состоянии придумать даже пары коротких фраз, чтобы попросить Юнхо уйти. Всё, что у него получается — слабое, испуганное «хён…» на выдохе. Но это, увы, слишком малоинформативно, чтобы донести его просьбу. Однако он моментально реагирует громким пораженным вскриком, когда его уха касаются губы. Сердце макнэ начинает биться в ритме чечётки, у него дрожат плечи и ноги, язык словно прилип к нёбу, а всё тело сковало невидимыми цепями, потому что он не находит в себе сил даже шевельнуться. — Ты знаешь, что хорошие мальчики не занимаются такими вещами, да ещё и с мыслями о своих хёнах? — и Чанмину захотелось бы провалиться сквозь землю от подобных слов из уст Юнхо, если бы не тон, которым они сказаны. В нём нет ни толики отвращения, ненависти и всего того, что старший сейчас по идее должен чувствовать. Этот тон — дразнящий, игривый, соблазняющий. Впрочем, Шим предпочитает от греха подальше списать это на слуховые галлюцинации в связи с эмоциональным стрессом. Однако дальнейшие действия лидера на это списать уже не получается. Чужая рука буквально сбрасывает руку Чанмина с вибратора, который всё ещё внутри него, и, плотно обхватывая основание, начинает медленно двигать им, вызывая у макнэ испуганный стон. Макс что есть сил вдыхает в лёгкие побольше воздуха, так, чтобы его хватило озвучить вслух вертящееся в голове «Что ты делаешь?», но стоит ему открыть рот, Юнхо, словно заранее зная, резко вгоняет игрушку по самое основание, проезжаясь по простате, и вместо вопроса получается жалобный вскрик. Старший будто знает, в каком темпе и под какими углами нужно двигать вибратором, чтобы Чанмин постепенно начал выпадать из реальности, перестал мучить себя совершенно ненужными сейчас вопросами и выводами, чтобы он просто получал удовольствие, которое, очевидно, впервые за долгое время доставляет себе не сам. Юнхо сглатывает нервно и часто, потому что от одного только вида распластанного под ним тела слюноотделение усиливается едва ли не в сотню раз, он нервно кусает губы, почти завороженно наблюдая, как мышцы ануса резко сокращаются вокруг вибратора, и уже гадает, трахал ли Чанмина кто-то, или все его «игрища» ограничивались только этим? Но решает отложить выяснение ответа на потом, сейчас он хочет получить это тело целиком и полностью, и воплотить, наконец, то, что представлял себе каждый вечер, избавляясь от каменного стояка не приносящей кайфа дрочкой в душе, пока рука не начинала неметь. У лидера сносит крышу от становящихся всё более развязными стонов младшего, и хочется, чтобы они были чаще, громче, сильнее. Голос Макса давно стал для Чона фетишем, и теперь он не собирался отказывать себе в удовольствии услышать весь диапазон, на который макнэ способен. Находясь всё ещё в определённом шоке от происходящего, Чанмин всё же начинает полностью осознавать тот факт, что то, о чём он грезил уже много месяцев, воплощается в жизнь прямо здесь и сейчас. И ему сугубо наплевать, что Юнхо всего лишь трахает его вибратором, не предпринимая больше ничего — уже того, что это делает он, вполне достаточно, чтобы почти кричать и скрести короткими ногтями по простыне, словно мартовская кошка. Но как же сильно Мин ошибается, полагая, что на этом участие лидера в этой умопомрачительной пытке закончится. Сначала это лёгкие прикосновения губ к плечам, потом прикосновения кончика языка к выделяющимся лопаткам, следом за которыми — настойчивые поцелуи вдоль позвоночника и тёплая ладонь, оглаживающая живот и грудь, пальцы, сжимающие набухший сосок. Юнхо вводит вибратор в младшего всё резче и быстрее, заставляя с каждым стоном переходить на всё более высокие тона, пока Чанмин не начинает стонать словно не своим голосом — тонким, почти женским, — в точности таким, как он себе представлял. Но теперь ему и этих стонов становится мало, так же, как Максу, он это чувствует каждой клеткой своего тела — мало этих прикосновений и ласк. Стараясь прогнуться в спине ещё сильнее, Чанмин подаётся бёдрами назад, уже откровенно давая понять, что ему хочется, безмерно хочется, ещё. Ему просто необходимо, чтобы Юнхо сделал хоть что-нибудь, чтобы избавиться от этой болезненно ноющей тугой спирали возбуждения, скрутившейся внизу живота. И его понимают без слов. Макнэ отчаянно стонет, когда вибратор покидает его тело одним резким, и не очень приятным по ощущениям, движением, но высказать по этому поводу возмущения ему не дают возможности. И он лишь издаёт протяжный громкий стон, когда спустя мгновение лидер припадает губами к покрасневшему раскрытому кольцу мышц, раздвинув упругие ягодицы Макса влажными от пота руками. В голове блаженно пусто, мыслей не осталось совсем, как и сил на какие-либо размышления, у Чанмина перед глазами мелькают разноцветные пятна, а по телу одна за другой проходят волны удовольствия. Он стонет совершенно по-блядски, забыв о самом существовании слова «смущение», не говоря уже о его значении, запрокидывает назад голову, и теперь уже на законных основаниях перемежает стоны с именем лидера, переходя на надрывный шёпот, когда Юнхо, сжимая почти до синяков мягкие половинки, трахает его языком. А через несколько мгновений опускается ниже и поочередно втягивает в рот поджавшиеся яички, вышибая у младшего из лёгких весь воздух разом. Чанмин хочет сказать что-то, хоть что-нибудь, лишь бы нарушить эту воцарившуюся тишину, нарушаемую настолько пошлыми хлюпающими звуками, что на долю секунды ему даже становится стыдно. Правда за что конкретно, он уже не помнит. В итоге с губ макнэ слетает всего два слова. — Хён… Пожалуйста… — разумеется, он не знает, что именно «пожалуйста», за последние минуты он вообще потерялся в ощущениях слишком, чтобы понимать, чего хочет. Зато его мольбу прекрасно понимает Юнхо, оставляя напоследок засос на левой ягодице — где точно никто не увидит, и резко переворачивает Чанмина на спину, впервые за это время встречаясь с ним глазами. Которые тот тут же отводит, потому что видеть перед собой лидера в чёрной облегающей футболке, с растрепавшимися волосами, губами, блестящими от слюны и слегка припухшими — это выше его сил. Но Макс успевает заметить, что взгляд старшего полон желания. Этого оказывается вполне достаточно, чтобы расслабиться и успокоиться. Юнхо же, напротив, совершенно не стесняясь, с упоением смотрит на Чанмина, он уверен безоговорочно — его макнэ слишком идеален, чтобы отказывать себе в удовольствии лицезреть его сейчас — лежащего на постели, обнажённого и беззащитного. От одних только подобных мыслей кровь в жилах вскипает. «Перестань смотреть… Пожалуйста, хватит пялиться…» — мысленно умоляет Макс, инстинктивно сводя ноги, чтобы хоть как-то укрыться от жадного взгляда, направленного на него. Но у Юно другие планы. Он в последний момент останавливает Чанмина, обхватив руками его колени, и снова разводит его восхитительные длинные ноги, устраиваясь между ними, чтобы младший не попытался снова спрятаться от него. И, поймав смущённый, обиженный и даже слегка напуганный взор, наклоняется к нему, проводя тыльной стороной ладони по щеке, залитой лихорадочным румянцем. Несколько бесконечно долгих секунд они просто смотрят друг другу в глаза, зная наперёд, что поймут друг друга, не произнося ни слова. Чанмин первым тянется за долгожданным поцелуем, и Юнхо с охотой дарит его, одновременно беря с прикроватной тумбочки тюбик со смазкой. Оторвавшись от губ макнэ, он садится и резким движением снимает с себя совершенно ненужную сейчас футболку. Так, чтобы чувствовать в полной мере жар чужого тела и, совсем не по-мужски нежную кожу. Выдавив почти полтюбика себе на пальцы, лидер бросает его на пустующую подушку и снова наклоняется к Чанмину, вовлекая его в поцелуй, дразняще проводя покрытыми лубрикантом пальцами по его телу, от ключиц до пупка, а затем опускает руку ниже, аккуратно вводя в податливое тело два пальца. Шим слегка морщится, потому что пока ощущения не совсем приятные, но поцелуя не разрывает, наоборот, старается углубить, и Юнхо даёт ему то, что он хочет. Он подготавливает Чанмина долго и терпеливо, сцеловывает с его уст слабые стоны боли, растягивая его четырьмя пальцами. А потом отклоняется и просто смотрит, как макнэ извивается на подушке и всхлипывает от каждого намеренного прикосновения к заветной точке внутри. И на этот раз первым не выдерживает именно младший, приподнимаясь и пытаясь дрожащими руками расстегнуть джинсы Юнхо, ясно давая понять, что ему сейчас так необходимо. Чон не может сдержать тихого смешка в ответ на эти действия и поднимается с кровати, чтобы избавиться от оставшейся одежды. Чанмин, наблюдающий за ним из-под полуприкрытых век, нервно сглатывает, когда Юнхо буквально сдёргивает с себя боксеры, его член ударяется о живот, и младший впервые имеет возможность оценить его размер в возбуждённом состоянии. И ему даже становится страшновато, потому что одно дело — трахать себя вибратором толщиной чуть больше среднего пальца, а другое… Юнхо сразу замечает на лице макнэ панику, но это вызывает в нём не раздражение, не что-либо подобное, а лишь волну нежности, ведь наблюдать вечно независимого, колкого, язвительного макнэ таким тихим, робким и неуверенным сейчас — так же непривычно, как и волнующе. Опускаясь меж раздвинутых ног Чанмина, накрывая его своим телом, старший берёт его лицо за подбородок, ласково поглаживая подушечкой большого пальца, и невесомо касается его губ, успокаивая одним лишь этим прикосновением. Шим покорно прикрывает глаза и разводит ноги настолько широко, насколько способен, давая понять, что сейчас он готов на всё. Юнхо обхватывает свою возбуждённую, сочащуюся смазкой плоть и направляет её в разгорячённое тело, входя одним плавным толчком наполовину. Чанмин морщится, потому что даже несмотря на то, что лидер хорошо его подготовил, ему больно и непривычно. Юнхо обхватывает рукой его опадающий член и начинает медленно двигать по стволу, стараясь отвлечь от неприятных ощущений. Он понимает, что выбрал правильную тактику, когда дыхание макнэ становится ровнее, напряженная складка между бровей разглаживается, а тело расслабляется, впуская его до конца. Но всё же некоторое время он не решается двигаться, боясь причинить боль Чанмину или, того хуже, навредить ему физически. Младший обнимает его за шею, теперь уже стараясь не отводить от него взгляда, ему необходимо каждую секунду убеждаться, что происходящее — не плод его фантазии, что Юнхо действительно смотрит на него с нежностью и желанием. Он облизывает пересохшие губы и севшим голосом произносит «можно». Чон сглатывает подступившую слюну и начинает двигаться, целуя своего макнэ, глотая его тихие стоны, которые со временем перерастают в отчаянные всхлипы. А потом он отклоняется, чтобы закинуть умопомрачительные ноги Макса себе на плечи, немного приподнимая его бёдра, теперь Чанмин не просто всхлипывает — он кричит, потому что напряжённая плоть при каждом толчке проезжается по набухшему комку нервов внутри него, потому что Юнхо целует его ноги, проводит языком от косточки у основания большого пальца до самой щиколотки, чуть наклонившись, касается губами чувствительной кожи под коленом. Макс уже почти сорвал голос, и с каждым мощным толчком старшего сил на то, чтобы кричать, становится всё меньше, из горла вылетают лишь тихие хрипы, а короткие ногти впиваются в бёдра лидера, оставляя тонкие красные полосы. Ноги Чанмина соскальзывают с влажных от пота плеч Юнхо, и он вновь наклоняется к любовнику, целуя его в шею, ключицы и плечи, наслаждаясь тем, как среди вымученных стонов звучит это безмерно ласковое «Юно… Юно…». Только теперь намного слаще, чем он слышал, когда только вернулся домой. И ему хочется слышать своё имя из уст Чанмина ещё и ещё. Он ускоряет темп движений, теперь почти остервенело вбиваясь в так беззаветно отдающееся ему тело, лаская член младшего в такт своим толчкам. Им хорошо настолько, что окружающая реальность просто перестает на некоторое время существовать, растворяется в рваных стонах и влажных шлепках тел. За несколько мгновений до накрывающего их с головой оргазма, Юнхо приподнимает голову, потому что хочет видеть глаза Чанмина сейчас, когда он испытывает неподдельное, чистое удовольствие. Макс, чувствуя его взгляд, открывает глаза и смотрит в ответ, сходя с ума от мощной судороги, проходящей электрическим разрядом по всему телу. Бешено сокращающиеся вокруг его плоти мышцы подводят старшего к краю, и он словно падает с крутого обрыва — дыхание перехватывает, а адреналин в крови зашкаливает. Чуть позже он придёт к выводу, что это был самый умопомрачительный оргазм за всю жизнь. Сейчас же он почти без сил аккуратно опускается на измотанного Чанмина, пряча лицо в изгибе его шеи. Сознание постепенно проясняется, и в голове один за другим появляются вопросы, которые он хотел бы задать, но для начала нужно хотя бы восстановить сбившееся дыхание. Макнэ необходимо то же самое. Только он, в отличие от Юнхо, боится задать единственный вопрос, ответ на который ему действительно важен сейчас. «Почему ты это сделал?». Но страшно, слишком страшно узнавать истинные причины поступка Чона. Юнхо словно чувствует, что младший погружается в негативные мысли, и ему это категорически не нравится. Он осторожно приподнимается на локтях, сталкиваясь с полным страха взглядом Макса, судорожно вздыхает, а потом наклоняется и почти неуловимо целует его в уголок губ. В глазах макнэ теперь куда больше непонимания, что вызывает у лидера мягкую улыбку. И все многочисленные вопросы, роившиеся в его голове, словно пчёлы, внезапно превращаются в один. — Почему ты ничего не сказал мне? Чанмин внезапно издаёт смешок и смотрит на Юнхо, как на душевнобольного. — А как с таким подойдешь? Юно подхватывает его тихий смех, утыкаясь носом ему в грудь, обнимает за талию и думает о том, что ему надо почаще возвращаться домой внезапно. А ещё он счастлив, от того, что самая нерешаемая, как ему казалось, проблема его жизни, решается на самом деле просто, как дважды два. И он не может отказать себе в удовольствии оставить ещё один засос, на груди Чанмина, с левой стороны, там, где бьётся сердце. И плевать, если кто-то увидит.