Страшно ошибаться

Знаете, ошибаться в людях – это страшно. Нет, правда. Невозможно больно было осознавать, что тот, кому я был в свое время предан душой и телом, пусть он этого и не осознавал, оказался другим человеком. Не укладывающимся в уже нарисованные нами схемы, не подходящим под сложившиеся образы. Другим. Это слово характеризует все. Знаете, это как спутать блики на водной глади с отблесками огня. Когда мой Зарри, как я его называл, в каком-то из разговоров вскользь упомянул, что не желал бы обучать детей магглов по одной программе с потомственными магами, я рассвирипел. Я думал, что этим высказыванием он предал наше общее дело – ведь мы строили не школу для магов, но школу для детей, наделенных даром. Для меня это было важным. Настолько, что оказалось важнее многолетней дружбы. Не желая слушать оправданий и разъяснений, ослепленный вспыхнувшим гневом, я хлопнул дверью его покоев и пошел к дамам. Они просили меня остановиться и подумать, правда просили. Но я убедил их, что если кто и знал Зарри, то это я. И что я ошибался, защищая его от всего мира. Меня не переубедили в тот момент ни годы общения, ни факты. Я настоял на своем. Ошибаться в людях – это страшно. Но еще страшнее ошибаться в мысли, что ошибся. И в этой ошибке совершать непоправимое. Когда отзвучали слова ритуала изгнания, мне, как проводящему ритуал, открылась его душа. На краткий миг – цельным образом. В тот момент я проклял свою горячность, ставшую притчей во языцах среди всех людей, как магического, так и маггловского миров. Только вот это раскаянье ничего не могло изменить. Дело было сделано. Слова отзвучали. Самосуд свершился. И кому, как не мне было знать, что такое Салазар не прощает. В его взгляде, направленном на меня, мелькнула всепоглощающая боль. Вселенская. Таким, наверное, мог бы быть взгляд распинаемого на кресте Христа, если бы мы, маги, в него верили. Знаете, я возненавидел себя в тот момент. Неистово. Пытался найти его, но этот мудрый змей прятался так, что даже кошка не могла разыскать его следов. Хотел вымолить прощение. Но видимо сама судьба была согласна с Салазаром: такое не прощают. Через какое-то время начались сны: горячие, больные сновидения. В них я приходил к нему с рассветом, становился на колени, прямо на ледяной после ночи камень, и умолял, сам не знаю о чем. Сбивчиво. Бессвязно. Просто умолял. А Зар, сверкая серебряными своими глазами, смотрел на меня. Просто смотрел – но так, что кровь сама собой превращалась в лаву. Безо всякой трансфигурации. И хотелось чего-то. Не знаю. Не смею даже задумываться, ведь о таком можно задуматься только если второй объект фантазии – красивая девушка. Да и то – только задуматься. Ведь мои губы, смыкающиеся на члене этого дьявола с серебряными глазами – это пошло, да? То, как эти самые глаза, не дававшие мне покоя еще тогда, закатываются. Как бледные тонкие пальцы зарываются в огненно-рыжие волосы, спускающиеся до плеч. Как срывается с тонких губ – тех самых, произнесших роковые слова – рваный выдох. Ведь это невыносимо развратно – мечтать о том, как в какой-то момент этого невозможно желанного, но невыразимо неправильного действа, Зарри не выдержит. Как его пальцы, до того спокойно лежащие в волосах, сомкнутся в захвате. Как буквально окаменевшее достоинство возлюбленного – да, здесь, во сне, я могу признать это, - собьется с установленного мною неспешного ритма и начнет рваными толчками врываться в мой рот. А я смогу только довольно щуриться, проклиная про себя ледяной пол – пещера это или что-то иное, это мой мозг сейчас понять не в состоянии, - а заодно ощущая, как ноет собственный член в штанах, протестуя против трения о материю. Сладко так ноет. Восхитительно. Ведь ему, моему Зарри, невероятно хорошо. Хоть так помочь ему после всех лет вдали от дома, на которые я его обрек. Хоть немного отдать себя. Хотя хотелось бы – полностью. Без остатка. Утопить себя в нем, так, чтобы всегда рядом. Чтобы уже никуда не делся. Чтобы даже мыслить – синхронно, едино. И на этом моменте я всегда просыпаюсь – со сбитым дыханием, мокрым пятном на пижамных штанах и дичайшим разочарованием: очередной сон. То, что уже не сбудется: какое сбудется, когда ты разменял пятнадцатый десяток лет? Он, верно, и забыл уже про тебя, старый лев. А ты помнишь. Все помнишь. И живешь с мыслью о том, что страшно не доверять близким. Страшно ошибаться в мысли, что ошибся.