Мёртвые розы пахнут сильнее

А мёртвые розы пахнут сильнее. Их сладковатая горечь и чуть заметный след умерших мотыльков на лепестках отдаёт теми-самыми-днями, о которых никогда не забыть, пусть они и отзываются где-то глубоко глухой, уже притуплённой прокуренной осенью болью и тихо шелестят ржаво-алыми листьями: «Он всё равно тебя забыл, а ты прожигаешь лёгкие день за днём. Это было слишком давно и слишком пустяково. Теперь тебе осталась только больная зима и давно не мытая чашка с остатками настоящего чая. Помнишь?..» Помнит. Помнит зелёные, как подсвеченный заходящим солнцем лист, глаза, помнит вечно сжатые покусанные губы, помнит ледяные ладони с ранками-полумесяцами от впившихся в них до крови ногтей. Помнит резковатый голос и имя, слишком крепким чаем оседающее на языке – Кёркленд… Хорошо помнит. Даже слишком хорошо. И помнит, как в последний слякотно-морозный вечер короткого перемирия Англия, хмуро полуулыбаясь, вручил ему ещё не распустившуюся пепельно-алую розу. Тогда она почти не пахла. …В ту же самую ночь они снова разругались до сорванных голосов и новых ранок на ладонях (и на своих, и на чужих), до звенящей недотишины в ушах и резкого, подводящего черту «убирайся». Только… На подоконнике, заваленном сигаретами и сморщившимися лепестками, всё ещё стояла давным-давно распустившаяся и успевшая умереть роза, хрупко замерев в обычной белой вазе. Бонфуа не хотел и не мог её выбросить, потому что сухие розы пахнут сильнее, а у этой слишком горький и приятный аромат почти забытых воспоминаний и того-самого-дня.