Куда глаза глядят

The kiss sweetest And touch so warm The smile kindest In this world so cold and strong So close to the flame Burning brightly It won't fade away And leave us lonely Close to the flame (c) HIM

Китеэ. Август 1989 года.       - А ты уверен, что нас никто не будут ругать? Скоро стемнеет! – девочка с короткими светлыми волосами взволнованно семенила вслед за своим долговязым приятелем, стараясь не показывать, как на самом деле она взволнована. – Мама сказала мне быть домой к ужину, а это уже через час!       - Да не трусь ты, - мальчишка на миг остановился, дожидаясь, пока спутница догонит его, а затем снова устремился вглубь леса,       - я всегда сюда хожу, даже по вечерам.       - Я не боюсь темноты, если ты на это намекаешь, - обиделась девочка, - но мама будет недовольна, если я опоздаю!       - Не опоздаешь, - ухмыльнулся парень, - тем более, мы уже пришли.       Они остановились на небольшой поляне на берегу огромного озера, и парень сразу начал собирать ветки, чтобы развести костёр. Девочка не спешила ему помогать, не потому, что была не хозяйственная, а потому что немного стеснялась – они были знакомы всего пару дней, и она не знала, как себя с ним вести.       - Давай, присаживайся, - он кинул на землю свою куртку, а сам принялся зажигать костёр. – была тут раньше?       - Нет, не была, старший брат говорит, что тут слишком далеко от дома.       - А ты, значит, домашняя, Турья?       - Я Тарья! – возмутилась девочка, а мальчик лишь задорно рассмеялся, разумеется, он запомнил, как её зовут, но она так смешно дулась, что он не мог упустить такую возможность.       - И я не домашняя, - она насупилась, но не злилась, - я серьёзная.       - И приключения не любишь?       - Не люблю…       - А я люблю… ладно, давай помолчим, уже начинается.       Он уселся рядом с ней, совсем близко, от чего у Тарьи начали предательски дрожать руки – ещё никогда мальчики не сидели настолько близко, мама говорила, что это нежелательно. Впрочем, Туомас, кажется, совершенно не собирался делать ничего предосудительного, он лишь уставился на горизонт и заворожённо наблюдал, как садится солнце.       Несколько минут они провели в полной тишине, наблюдая за тем, как огромное солнце тонет в воде озера, окрашивая её в глубокий оранжевый цвет. Небо, ещё недавно совсем светлое и ясное, вдруг резко поменяло свой цвет на чёрный, и на его полотне постепенно начали зажигаться яркие северные звезды.       - Красиво, правда? – Туомас наклонился к её уху. – Так красиво, что дух захватывает!       - Да… - протянула Тарья, удивляясь тому, что этот странный мальчик так восхищается обычным закатом, впрочем, его восхищение было заразительным, и Тарья сама чувствовала странный трепет в груди.       Солнце окончательно села, в лесу воцарилась темнота, освещаемая лишь слабым светом костра.       - Боишься? – спросил Туомас, взяв её за руку.       - Нет, не боюсь!       - А почему не боишься? – не отставал он, - мы же совсем незнакомы, вдруг я брошу тебя тут одну?       - Не бросишь, - упрямо заявила Тарья, - я тебе доверяю.       Туомас внезапно покраснел, а его ладонь стала влажной. В темноте ночи Тарья видела, как он смотрит на неё, как-то странно, не так, как смотрят другие. На секунду она задумалась, а затем, едва соображая, что делает, наклонилась и поцеловала его в губы.       - Я будто знаю тебя уже сто лет, - пробормотала она, когда их робкий поцелуй закончился. ***       Ночи в августе бывают удивительно темными, но эта ночь, казалось, побила все рекорды – если бы не слабый огонёк от костра, который разбавлял тьму вокруг себя и дарил свет сидящим рядом людям, в густом покрове ночи можно было потеряться без следа. Костер горел уже несколько часов, и с каждой минутой его пламя становилось все слабее, а ночь – все тяжелее и холоднее, пробирая до костей и забираясь в самые дальние уголки разума. Тарья сидела на земле, подложив куртку для тепла, и крутила в руках шишку, периодически подкидывая в костёр сухие ветки.       - Вот скажи мне, это когда-нибудь кончится? – спросила она, не поднимая головы. – Или нам до смерти придётся страдать от самих себя?       - Ну, - задумчиво протянул Туомас, - ночь ведь рано или поздно кончится, верно?       - Я не про ночь говорю…       - И я тоже не про ночь.       Они снова замолчали, каждый занятый своими собственными мыслями, в которых не было ничего радостного или романтичного. С того момента, как он сделал ей предложение, прошло уже несколько часов, а Тарья все больше понимала, что они совершили большую ошибку. Туомас тоже это понимал, поэтому неохотно разговаривал и не стремился что-то ей объяснять, да и что тут скажешь? Мальчишка опять облажался.       - Не самые лучшие из нас молодожёны, - ухмыльнулся он, тяжело вздохнув.       - Да и люди мы не самые замечательные, - добавила Тарья, понимая, что для каждого из них в этой фразе была своя правда.       - Как же я уже устал от всего этого, - Туомас придвинулся к ней ближе, взял её ладонь в свою и стал задумчиво поглаживать пальцы, - во всём, что происходит, нет абсолютно никакого смысла. Мне кажется, что мы с тобой живём в какой-то странной, совершенно иной реальности, где каждый наш правильный поступок имеет совершенно противоположный эффект.       - Правильный поступок? Ты называешь все, что натворил, правильными поступками? Да вы самоуверенны, господин Холопайнен…       - Да нет, не это, а действительно хорошие поступки. Ну, подумай сама, разве то, что я уволил тебя, это неправильный поступок? Не то, как я это сделал, а сам факт? Ты хотела сольную карьеру, мы не могли больше работать вместе… это был правильный поступок.       - Ну, в некотором смысле, да, - согласилась Тарья, которая не хуже Туомаса понимала, что не место ей было в группе, по крайней мере, на тот момент.       - А личная жизнь? Скажешь, что твой брак с Марсело, а мой – с Йоханной, это неправильно?       - Впервые слышу, чтобы ты ставил «правильно» и «Марсело» в одно предложение, - на этот раз была очередь Тарьи ухмыляться.       - Я понял, почему ты выбрала его, когда встретил Йоханну, - нехотя, но все же довольно уверенно произнёс Туомас, - и мне не хватит наглости больше говорить тебе, что стабильность и уверенность в завтрашнем дне не так важны, как…       - Как что?       - Как моя ненормальная любовь к тебе. Или нелюбовь.       - Ты уж определись, пожалуйста, любишь ты меня или нет, а то во второй раз на подобную нервотрёпку я не согласна.       - Да какая разница, люблю или нет, - отмахнулся Туомас, - мне надоело гадать, что это – любовь, ненависть, зависимость, похоть или музыкальная страсть, может, я вообще первый в мире человек, который испытывает это чувство. Я замучался подбирать определения!       - Определения всегда были одной из твоих сильных сторон.       И снова они замолчали, каждый уставившись в свою тьму. Тарья понимала, что Туомас хотел сказать, и понимала, что он ждёт какой-то знак от неё, который покажет, что слова были произнесены не в пустоту. Да и разве могла она не понять его? Параллельная реальность… вся её жизнь после их расставания была параллельной реальностью, в которой всё было настолько правильным и логичным, что иногда она теряла связь с самой собой. А как не потерять, если у тебя идеальная жизнь, но тебя от неё тошнит.       - Туомас, - произнесла она после раздумий, - зачем ты поджёг лагерь? Ты мог кого-то покалечить, это ведь не шутки. Ты мог покалечить меня, если бы я не увидела…       - Знаешь, Тарья, у меня есть одна безумная теория, которая могла бы всё объяснить, - ответил Туомас, словно, не замечая её вопроса, - хочешь услышать?       - Ты же всё равно расскажешь, да?       - Мне кажется, - невозмутимо продолжил он, - что нам суждено было быть вместе с тобой. С самого первого дня, когда я тебя встретил, ещё ребёнком, я чувствовал, будто мы знакомы сто лет, а не несколько дней, будто я знаю тебя гораздо дольше, знаю каждый твой шаг, каждую твою мысль, знаю, какой ты вырастешь, и знаю, каким вырасту я, если буду рядом.       - Туомас, это очень мило и романтично, но…       - Я читал об этом, есть теория о родственных душах, которые в каждом новом воплощении, в каждой новой своей жизни, находят себя снова и снова. И неважно, любовники они, друзья, братья или кто-то ещё, они снова и снова встречаются, чтобы соединиться в единое целое, только тогда они могут существовать полноценно, а не обрубками! – Туомас даже привстал, говоря все это, и Тарья заметила, как заблестели его глаза; он снова находился в своей стихии – стихии сказок и мечтаний.       - Расставшись, мы разрушили наш союз, но это не значит, что мы потеряли друг друга, - продолжил он, чуть успокоившись от Тарьиного лёгкого прикосновения к руке, - пусть в мыслях, во снах, но мы всегда стремились друг к другу, обратно к своей половине.       - Ну, - протянула Тарья, - у меня было чувство твоего незримого присутствия в моей жизни, хотя я даже радио перестала включать, чтобы не слышать…       - Много лет я пытался понять, что ты значишь для меня. Голос в моей группе? Я нашёл Анетт, а потом Флор, но мне не стало лучше. Друг? У меня есть Тони, и вряд ли кто-то мог бы понять меня лучше, чем он. Любовь? Я нашёл Йоханну, и я клянусь, что это была настоящая любовь, такая, какой она должна быть!       - Ты не смог бы её бросить, никогда бы не развёлся с ней, сколько бы времени я не дала тебе, верно? – Тарья отложила, наконец, шишку и напряжённо смотрела на Туомаса.       - Я люблю её, Тарья, я не хочу причинять ей боль, мне не хватило бы сил на это…       - Но сжечь её ты мог бы? Вместе со всем лагерем, со всеми, кто там был в это время. Ты готов был взять на себя вину за их смерть только потому, что у тебя не хватило смелости сделать всё по-мужски?       Тарья плохо видела Туомаса в темноте, но даже самого слабого огонька от костра было достаточно, чтобы заметить, как он весь сжался в комок, скрючился и смотрел на неё воспалёнными красными глазами, в которых стояли слезы. Здесь, в кромешной тьме августовской ночи, под кронами столетних сосен Туомас Холопайнен впервые за долгие годы был самим собой – жалким человеком без воли, со странными фантазиями и мечтаниями, желание следовать за которыми заставляло его делать поступки, на которые не решился бы ни один здравомыслящий человек. Туомас, определённо, ненавидел сам себя, но эта ненависть была всего лишь ценой, которую он был вынужден платить за что-то более важное, более нужное. Тарье очень хотелось понять, что именно.       - Если бы их не стало, если бы меня посадили в тюрьму до конца моих дней, я был бы уничтожен, - в отчаянии произнёс он, - я бы наложил на себя руки, зная, что самые близкие мне люди погибли по моей вине.       - Но ты всё равно это сделал…       - Я бы наложил на себя руки, если бы потерял их всех, но, если бы я потерял тебя… если бы я потерял тебя, я бы просто исчез, растворился в воздухе, понимаешь? Ты – мой мир, Тарья! Я не люблю тебя, но я не могу существовать без тебя, без тебя меня просто нет, пустое место, никто!       - А если бы я осталась в лагере?       - Я знал, что ты не останешься, я знал, что ты придёшь ко мне…       - А если нет? – настаивала Тарья, которая не могла поверить в то, что Туомас ей сейчас говорил.       - Если нет, значит, я ошибся, и ты не моя родственная душа и… Если у меня нет родственной души, то и жить мне нет никакого смысла.       Прежде, чем Тарья успела что-то сказать, Туомас выудил из кармана небольшой пузырёк с белыми таблетками, в которых она с ужасом узнала свои антидепрессанты.       - Надеюсь, ты не в обиде, что я их одолжил?       - Ты что! – Тарья выхватила у него из рук таблетки, но Туомас даже не пытался сопротивляться. – Ты собирался их выпить, если бы я не пришла?       - Я слышал, что нескольких достаточно для того, чтобы впасть в кому, к тому же, это не больно, ты просто засыпаешь…видишь, и тут я струсил.       - Холопайнен! – Тарья взвыла так громко, что с соседней сосны взлетело несколько птиц, - господи, Туомас, да, если бы я знала, в каком ты состоянии, если бы я знала, что ты чувствуешь... Боже, ну почему ты не пошёл к врачу с такой депрессией и…Ох! – она совершенно не знала, что сказать, одна лишь мысль о том, что Туомаса могло просто не стать, заставляла её нервно дрожать.       - Послушай меня, я знаю, что ты считаешь меня идиотом, - Туомас схватил Тарью за плечи и придвинул к себе, - но я не могу больше врать себе, я не тот человек, каким вы все хотите меня видеть! Я не мужчина, Тарья, ты права, я жалкий человечек, ничтожество без воли, мальчишка, но я не мог… я даже не смог поговорить с собственной женой, я не смог… я ничего не могу, я… я жалок и… моё место в том лагере, это я должен был быть там, а не все вы…       - Ты трус, Туомас, - Тарья крепко обняла его и принялась целовать его влажные от слез веки, - ты самый большой трус, которого я встречала в своей жизни, но мне наплевать на это. Если я – твой мир, то и ты – мой! Правильный или нет, смелый или нет, старый или молодой, мне наплевать, главное, что ты – живой, и ты сейчас рядом со мной. А остальное пусть горит вместе с этим чёртовым лагерем, мне нет никакого дела до тех, кто там остался.       - Мы будем гореть в аду, Тарья… - пробормотал Туомас.       - Ну и что, главное, чтобы в одном котле, - усмехнулась она и погасила костёр, вылив в него бутылку воды.       Лес погрузился в абсолютную тьму.