Болен тобой

— Люси, — голос звучит слишком охрипше, как будто это и не его вечно звонкий и задорный голос, а голос совершенно незнакомого человека. Или он просто не задумывался никогда над тем, как слышится его голос со стороны? У него ведь никогда не было возможности взглянуть на себя со стороны, кроме этих кошмаров, где он иногда является сторонним наблюдателем. Быть может это прихоть его воспалённого сознания, чтобы он мог не только своими глазами взглянуть на весь ужас им содеянного. А тем временем тот Нацу, за действиями которого ему приходится наблюдать со стороны, продолжает: — Помоги мне, — этой фразой он чуть не давится, зачем — то хватая себя за горло, словно пытаясь заставить самого себя замолчать. Он точно помнит — тогда он пытался сопротивляться своей природе, но инстинкт одолел его, словно болезнь. А девушка словно не чувствовала внезапно повисшей в воздухе опасности, даже участливо поинтересовалась о его самочувствии, глупышка. Но Люси всегда была такой, хотя, возможно, во всём виноват полумрак помещения: по возвращению никто не удосужился включить свет. В ответ, естественно, она получила тишину. Поэтому обеспокоенная девушка тем временем в темноте, ориентируясь на голос напарника, делает шаг к тому, чтобы справиться о его самочувствии лично. «Не смей!» — что есть мочи кричит тот третий Нацу, чтобы остановить, отстранить, отвлечь её от дальнейших событий, но с губ не срывается ни звука. Всё тщетно. А события тем временем не стоят на месте. Ему только и остаётся наблюдать за своим двойником и за Люси, которая даже не придала никакого значения тону его голоса, потому что любой здравомыслящий человек отступил бы, а она с добродушной улыбкой на лице спрашивает его о том, что стряслось. Обеспокоенный Нацу, наблюдающий за ними со стороны, которого никто не замечает, делает было рывок, чтобы защитить девушку от себя же, но застывает неподвижно на месте. Потому что прекрасно понимает, что ничего уже не изменить. Это его собственное воспоминание, а он сам в нём как призрак — жалкая тень себя самого, обречённая ничего не менять в происходящем. Перед ним разворачивается кино его прошлого, а он всего лишь безучастный зритель. Это ловушка, ловушка его собственного сознания, которое терзает единственный кошмар его жизни. Момент, когда он переступил черту. Сегодня вот только, видимо, его рассудок решил над ним не изгаляться, и он выступает просто в роли наблюдателя. Он не чувствует вкуса и вновь не испытывает тех тактильных ощущений. Можно закрыть глаза. Но станет ли ему легче? Есть ещё звуки, которые лишь обострились, как будто кто — то добавил громкости воспроизводимому звукоряду, чтобы ни один полутон не остался неуслышанным, и запахи, которые сознание за столько времени научилось воспроизводить чертовски правдоподобно. Но даже лишив себя зрения, это всё равно не спасает его. Картина происходящего словно выжжена на обратной стороне его век, не позволяя ему не пропустить ни одного момента. Он прекрасно знает, что это сон, но он не может проснуться. Это сновидение, как зыбучий песок, вряд ли его отпустит просто так. Какие хитрые комбинации не применяй: заткнёшь уши руками, останутся глаза и нос, зажмёшь нос — в деле уши и глаза. И убежать не получится. Даже если будешь бежать якобы по прямой, всё равно вернёшься обратно, только это ещё хуже, потому что убегая, звуки становятся тише, запахи менее уловимыми и образы творящего безобразия стираются из памяти, появляется надежда, что вот она, возможность вырваться и наконец проснуться, а потом как обухом по голове — возвращаешься на точку старта. Уши заполняются звуками, которые тогда пускали мурашки по его смуглой коже и были сродни музыке для его ушей, он наслаждался, ловил каждый и провоцировал новые, восторгаясь повторяющимися и восхищаясь свежими. Сейчас же это полнейшая какофония, настоящий музыкальный диссонанс, абсолютное несозвучие, которое вызывает только отвращение и напрочь отбивает желание слушать его дальше, начиная с первого услышанного звука. Но ему никуда от этого не деться… Звук разрываемой ткани… Здесь воспоминание настолько сильное, что он испытывает всё это вновь, как будто это было вчера. О, он помнит какое вожделение испытал… Его взгляд смог коснуться тех участков тела девушки, которые всегда были скрыты под одеждой от посторонних глаз. Но какой же он посторонний? Она пытается прикрыться, но он держит крепко, хочет убраться из-под этого оценивающего голодного взгляда, потому что он её пугает, она его боится, ибо он сейчас сам не свой. Но то что происходит дальше… Он помнит запах её страха. Тогда он забирался под кожу тысячами иголок осознания того, что его жертва его боится и это опьяняло. О, как же это тогда опьяняло. Острота никуда не исчезла, но вот только от этого запаха его выворачивало, потому что это её страх к нему. Сейчас он готов хоть мир перевернуть, лишь бы подобное не повторилось, чтобы она больше не боялась его, но тогда это его не остановило… Сначала она шёпотом молила его остановиться… Этот звук лишь только раздражал, как жужжащая над ухом назойливая муха. Потом, видимо, через силу, испытывая к себе отвращение, она начала постанывать в ответ на ласки… Эти звуки уже ласкали его слух: «Ничего милая, это нормальная реакция организма». Они все были разными: отличного тембра, протяжённости и высоты. И всё это зависело от тех действий, какие он вытворял с её телом. И тогда он почувствовал себя настоящим музыкантом, играющим на редком и дорогом музыкальном инструменте. Сначала он как бы настраивал его, пробуя, проверяя звук, а потом стал с особой тщательностью подбирать последовательность ласк, чтобы получилась неповторимая мелодия. Каждый стон, каждый вздох вызывал свои ощущения, свои эмоции… Он вновь окунулся в этот калейдоскоп. Вот только тогда это было тёплое ласковое море, сейчас — холодный безразличный океан, в котором он захлёбывается и чуть не тонет. А какой она издала стон, когда он грубо проник внутрь… Как будто до сих пор в ушах звенит. Его это только раззадорило. Ничего, сама виновата, что сопротивлялась и ему пришлось держать её руки своими. Он испытал восторг от первого проникновения. Она тут же так плотно сжалась на его возбуждённой пульсирующей плоти, но эти ощущения были болезненными, хотя такая боль была приятна ему. Захотелось в блаженстве прикрыть глаза и отдаться саднящему в утробе желанию без остатка, но он через силу заставил себя двигаться… Это тогда он был восхищён первым контактом, что чуть не лишился рассудка, уступив бы место своей животной сущности и оставив девушку той на поругание. Но удержало его то, что он ещё не всё попробовал, не всем насладился. Его удержало банальное любопытство. Хотя он помнил, что были моменты, когда он выпадал из реальности. Но тогда его приводила в чувство кричащая от боли, плачущая и всхлипывающая девушка. А в те моменты он был с ней особо груб, поэтому и вскрики получались достаточно истошными… Поэтому в такие моменты, в частности, когда ей было особо больно, она собирала в себе остатки сил и пыталась оказать сопротивление, но безрезультатно. Он лишь только сильнее переплетал их тела и увеличивал напор. Хотелось выть волком от безысходности. Но с уст слетали только стоны. В глазах давно стояли слёзы, поэтому всё казалось размытым, но девушке было не до зрительного восприятия мира… Сейчас он испытывал к себе отвращение и ещё где-то в глубине сознания облегчение, потому что будь он не в себе, девушка была бы истерзана ещё сильнее, ибо тогда всё бы происходило бесконтрольно, а так он вроде контролировал ситуацию, местами, но всё-таки… Сейчас, когда он пытался всё прочувствовать, он более отчётливо ощутил неосознанное сопротивление её плоти. И в этом для него была особая пикантность, потому что он был первопроходцем и такое состояние для девушки, с его точки зрения, было приемлемым. Правда, однообразие утомляло и, чтобы не давать расслабиться ни себе, ни ей, парень играл на контрастах: был груб и неистов, а потом происходил резкий переход на нежность и аккуратность. И эти переходы из крайности в крайность были для него игрой. Когда он был резок, сердце гнало кровь по телу, казалось, с удвоенной скоростью. По крайней мере, парень чувствовал пульсацию крови в висках. И с током крови по телу распространялся дурман и опьянение от вожделения и истомы по всему телу. Доходя почти до самого пика, когда вместе с пульсирующими висками начинало пульсировать зрение и член, который видимо чувствовал приближающуюся разрядку, он делал этот самый резкий переход… Были моменты, когда он пытался быть нежен. Тогда утомлённая физически и истощённая морально, выжатая как губка, девушка проваливалась в забытье и действительно начала получать удовольствие. Тем более эта пульсирующая тупая боль постепенно начинала отступать, делая проникновения Саламандра более чувственными. Она чувствовала это скольжение. Но такие моменты заботы о партнёрше были очень редки. В основном он вёл себя как изголодавшийся дикий зверь, заполучивший в своё распоряжение самку и склонивший её к соитию. А в такие моменты, ей оставалось только в исступлении кричать, чтобы нарастающая боль находила выход хотя бы через эти отчаянные вопли, на мимолётные мгновения приносящие облегчение, чтобы сделать вздох полной грудью и опять по кругу… Когда он прекращает терзать её глубокими и грубыми проникновениями и резко выходит из неё, девушка цепенеет и не знает, что ей делать: лежит неподвижно и боится лишний раз вздохнуть. Про себя же как мантру шепчет обращение ко всем известным ей божествам, чтобы это больше не повторилось. Он всё ещё держит её за запястья, и на месте его хватки стали проступать синяки, но девушка не обращает на это никакого внимания, потому что она выпадает из оцепенения и совершает попытку вывернуть конечности из стального хвата, игнорируя боль. То что происходит дальше, выбивает все мысли девушки о сопротивлении. Ибо, пытаясь оказать это самое сопротивление, сам Нацу для неё отошёл на второй план и те перемены, которые с ним произошли — на Люси как будто ведро холодной воды вылили. Слёзы остановились… Взгляд парня стал таким всеобъемлюще нежным и немножко виноватым, что те участки кожи девушки, на которые он смотрел, переставали ощущать дискомфорт, будто его взгляд был лечебным. Но на этом сюрпризы не кончились. Он словно котёнок потёрся о внутреннюю сторону бедра девушки, блаженно в удовольствии прикрыв глаза, а потом тихонечко дунул, обжигая нежную кожу и заставляя девушку покрыться испариной. Напряжение было настолько сильным, что Люси показалось, будто Нацу на неё дыхнул своим огнём. Когда лёгкий шок спал, блондинка глубоко вздохнула, подавив всхлип, захотелось расплакаться вновь. «Почему, ну почему он не мог быть с ней нежен сразу, а по началу был столь неистов?» Нацу же останавливаться не собирался. Дорожкой из поцелуев, он медленно спускается к промежности девушки. В нос ударяет запах крови вперемешку с её соком. Он вплотную склоняется к раскрытым половым губам Люси и полной грудью вдыхает этот аромат, из-за которого просыпается истома и желание, но совершенно отличные от предыдущих. Он снимает пробу этой смеси языком, от чего девушка дёргается, но Драгнил держит крепко. Поза не из самых удобных: и ему, и ей приходится сильно напрягать спину, чтобы удерживать тела полусидя. «Вот если бы я мог использовать руки как опору, а ещё лучше пустить их в дело», — мелькнула мысль у парня. Он отрывает взгляд от манящих складок и твёрдым взглядом смотрит прямо в лицо девушки. И ему в равной степени нравится и не нравится то, что он там видит: страх, паника перед неизвестностью, боязнь повторения предыдущего эпизода и где-то в глубине вожделение, облегчение и наслаждение от недавних действий Саламандра. — Не вырывайся, сейчас я не причиню тебе боли, — говорит он безэмоционально, продолжая пристально смотреть в глаза девушки, словно хищник, гипнотизирующий свою жертву. И в подтверждении своих слов выпускает запястья девушки из своей хватки. Оба медленно делают свои руки опорами: девушка отводит их за спину, а парень же просовывает их под бёдра Люси -и всё это непрерывно глядя друг другу в глаза. Блондинка пытается невербально своим взглядом передать просьбу о прекращении этого действа, но розоволосый не чувствует её молчаливых позывов, или делает вид, что не чувствует. Зрительный контакт прекратился только тогда, когда парень вернулся к прерванному делу — продолжил вкушать специфическое «угощение», предлагаемое девушкой, аккуратно её вылизывая. Он делал это столь неистово и столь тщательно, будто эта терпкая кисловато-солёная смесь крови и женской секреции лекарство от его болезни. Вот только одна поправочка. До парня ещё не дошло, что абсолютно вся Люси его лекарство, в том числе и душа, про которую зверь в его сердце как-то подзабыл… А девушка была ни жива, ни мертва, в полной мере пытаясь осознать происходящее: язык парня был трепетен и чертовски ласков. Он аккуратно облизывал вход во влагалище, лишь изредка проникая в него намеренно напряжённым кончиком для того, чтобы вкусить больше. Но саднящим и всё ещё немного пульсирующим от боли стенкам влагалища было не больно. Как не было бы девушке на душе горько, обидно и противно, телу было чрезвычайно приятно, так приятно, что она напрочь забыла о том, что ей не стоит шевелиться — можно спугнуть наступившее затишье. На место присмиревшего котёнка, желающего «испить молочка мамочки», пробудится голодный, ненасытный, дикий лев… Она качнула ему бёдрами навстречу, что словно послужило отмашкой для начала следующих действий: парень обхватил девушку снизу за бёдра и подвинул её ближе к себе. Та же потеряла равновесие, руки подогнулись в локтях сильнее, она откинулась на спину, с замиранием сердца опасаясь резкой смены настроения парня. Тому же подобная рокировка понравилась, и он решил больше не трепать нервы девушке… Пытка удовольствием продолжилась… Проведя от влагалища до небольшого бугорка расслабленно языком, он решил на нём задержаться, уделив ему столько же внимания как и до этого влагалищу. Клитор уже набух и налился кровью, поэтому от каждого прикосновения к нему языком по телу девушки пробегалась лёгкая судорога. Это понравилось парню, и он прижался к Люси плотнее, чтобы сильнее ощутить волну, проходящую по её телу, вызванную его действиями. А тем временем Хартфилия забыла как дышать, сил на стоны уже не было, тело окончательно налилось истомой и удовлетворением, перед глазами заплясали круги, руки отказались держать вес тела, и она полностью легла на спину и в протяжном стоне его имени в блаженстве прикрыла глаза. Из воспоминаний практически выветрилось, что он насиловал её, а приближающийся волнами оргазм должен был вообще лишить девушку возможности мыслить… Когда ощущение реальности вернулось, девушка открыла глаза, чтобы тут же встретиться взглядом с нависшим над ней Нацу: Понравилось? — слабый кивок в ответ. — Тогда десерт, — улыбку смывает хищный оскал, девушка вновь цепенеет и мысленно стонет: «Нет, только не это!» Сил сопротивляться уже нет, а он входит в неё резким толчком и обнимает девушку так, что приподнятые ей в жесте защиты руки оказываются зажатыми между их телами, его и её грудью. Она, конечно, совершает попытку его оттолкнуть, но у неё ничего не получается. А тот даже не обращает на это внимания, утыкается в шею девушки, увеличивает амплитуду, темп и глубину проникновений. Затихшая боль вновь возвращается к девушке, но не столь ярко выраженная… Он помнил всё это. Во всех подробностях. Каждое прикосновение. Каждое движение. Каждый запах. Каждый звук… Когда ему было особо хорошо — девушке было плохо, наоборот же, когда ему было дискомфортно — Люси расслаблялась. Но вот моментов, когда девушке было плохо, на его памяти всё же было больше. Наблюдающий Нацу прекрасно знал, что будет происходить дальше и за это он ненавидит себя больше всего. Парень не выдерживает и закрывает глаза, чтобы не видеть всё это вновь. Закрывает ладонями уши, чтобы не слышать тех ужасных криков, хрипов и мольбы остановиться. Но нос остался. И он «услышал» запах. К горлу подкатила тошнота. На этом моменте он обычно просыпался… Нацу стоял над ней, довольный, удовлетворённый, с хищной улыбкой. Ему хотелось довольно заурчать. Он получил всё, что хотел. Осталась одна маленькая деталь… Увидев то, что Нацу собрался делать, истерзанная и испуганная девушка смогла только в защиту себя закрыть глаза. Она думала, что сильнее униженной быть просто невозможно. Как же она ошибалась! Сначала струя ударила в лицо, затем прошлась по шее, груди, остановившись на животе. Он пометил её как самку своим запахом, чтобы другим было неповадно к ней лезть. И даже не посмотрев на девушку, собрал вещи и, пошатываясь словно пьяный, ушёл. А Люси лежала, боясь пошевелится. Нос щекотал терпкий запах мужской мочи от которого хотелось поморщиться и чихнуть. На глазах выступили слёзы обиды, разочарования и отвращения. Больше всего ей хотелось умереть… Нацу проснулся рывком. В горле стоял неприятный ком от фантомного приступа тошноты. Парень встал с кровати и направился на кухню. В носу стоял этот отчётливый запах, а на языке был почему-то вкус её кожи. Драгнил налил себе стакан воды. Руки едва заметно подрагивали. Ночь в самом разгаре, а он уже вряд ли успеет уснуть. Но сон — это последнее, о чём он думал. Приложившись к стакану, он осушил его за несколько мощных глотков. Фантом тошноты отступил, но на губах почему-то осталось противное послевкусие. Наплевав на всё, Нацу подошёл к раковине, открыл кран с холодной водой и начал делать маленькие глотки, постоянно облизывая губы. Он успокоился только тогда, когда перестал чувствовать свой язык — вода была ледяной. Теперь стоит вернуться и постараться немного поспать. Драгнил улёгся на кровать. Он думал, что сна у него не будет ни в одном глазу, но так и не заметил, как забылся тревожным сном. * * * День, не смотря на его прекрасную погоду, выдался паршивым. Хотя, уже близился к концу. Кто придумал это дурацкое правило, что разнарядки на задания должны приходить поздно вечером? Мира говорит, что это очень удобно. Перед закрытием она развешивает их на доске с заданиями, а на следующий день утром люд на свежую голову принимается за работу. Для меня — чушь полнейшая. В такую рань, в которую приходят некоторые личности, я просто не проснусь, поэтому действительно хорошее задание перехватить не удастся. Вот приходится сидеть и караулить с вечера. — Ещё пива, Гажил? — в очередной раз приветливо спрашивает меня Штраус. Я же фыркаю в ответ. Нет уж, это пойло в меня больше не полезет. — Лучше б вилочку, — я плотоядно облизываюсь, припоминая вкус гильдийных столовых приборов. Та же миловидная улыбка в ответ, с прикрытыми глазами, но когда мне всё же удаётся взглянуть в глаза белобрысой — меня передёргивает: настоящая дьяволица. — Леви уже ушла, а приборы губить — я не дам! — это не просто предостережение, так что я просто ухмыляюсь в ответ. А тем временем погода за окном начинает портиться. Накрапывает мелкий дождь. Тучи сгущаются плотнее. И вместе с этими переменами в погоде во мне просыпается нехорошее предчувствие. Оно липким налётом оседает на сознание. Грядёт что-то нехорошее. Миражанна, видимо, замечает перемены в моём настроении. — Что-то стряслось? — спрашивает она, видя моё напряжение. Я делаю глубокий вздох. — Воздух поменялся, не чувствуешь? — запах был пока что едва различимым, ускользающим. — Воздух? — не поняла сначала она, но потом сообразила, — а, ты об этом, ну да, свежее стало, скорее всего гроза будет, — сказала она уже менее взволнованно. — Нет же, тут дело совсем в другом, — я начал раздражаться, хотя прекрасно понимал, что у дьяволицы не такой острый нюх. Моё поведение уже начало пугать девушку, я уже видел, как она хотела ответить мне вопросом — он застыл в её глазах. Но тут входная дверь скрипнула, в дом гильдии в прямом смысле этого слова ввалился Драгнил. Это было понятно по его приметной шевелюре, ибо лица не было видно. И тот запах, который мне почудился резко ударил в нос. Я аж оцепенел. Похоть. Удовлетворённая похоть. Звериное наслаждение. Чужой страх. Запашок, конечно, был не из приятных, но я всё же принюхался, чтобы понять чьим именно запахом пропитан этот придурок. Предчувствие меня не подвело. Болельщица. Чёрт, дело дрянь. Судя по состоянию Драгнила, дела у той обстоят неважно, как бы она сама себе не навредила. Обеспокоенная Мира бросила свой поднос и выпорхнула из-за барной стойки на выручку товарищу. — Боже, Нацу, что стряслось? — она помогла принять тому сидячее положение. Он был словно в трансе, взор затуманен, вялая реакция на происходящее вокруг. Жалкое зрелище, но я бы, чёрт побрал, знаю что произошло. Я решительным шагом подхожу к нему. Он лопочет что-то невнятное. Я успеваю разобрать только: « Люси … сорвался … причинил боль … виноват». Но и этого было достаточно для того, чтобы подтвердить мои догадки. — Нацу, что стряслось, что с Люси?! — девушка начинала паниковать и затрясла находящегося в полнейшем неадеквате парня. Бесполезно. Он сам отойдёт. Как он вообще до гильдии добрался? На инстинкте что ли? — Мира, это бесполезно, — озвучиваю я. Нужно её успокоить. Паника сейчас ни к чему, к тому же мне понадобится её помощь. — Что, чёрт возьми, происходит? Что-то стряслось с Люси, надо срочно спешить на выручку, — дьяволица уже была готова бросить Нацу и подорваться на помощь к подруге. Это в мои планы не входило, потому что я думал, что, возможно, всё ещё можно исправить. — Штраус, возьми себя в руки, лучше влей в него пару рюмок водки, он сам очухается со временем. После разбуди мастера и оба ждите моего возвращения. — — А ты куда? — по девушке было видно, что сейчас она меня вряд ли куда собирается отпускать, когда тут Нацу в таком состоянии. — Пойду проведаю болельщицу. — Хорошо, — в ней взыграло благоразумие и по глазам я понял, что она всё-таки взяла себя в руки. — Я сейчас объясню, как добраться до её дома… С чего я решил, что мне стоит вмешиваться во всё это дерьмо? Чего мне только стоило уговорить эту старую отшельницу, чтобы приволочь домой к болельщице. Правда, когда та увидела в каком состоянии находится девушка, её манерность сразу же сошла на нет. Да, Драгнил, набедокурил ты здраво. Ни одного живого места на девушке нет. Я даже не испытал восхищения, созерцая её формы, когда по просьбе Полюшки переносил её в ванную, только сочувствие. С транспортировкой тоже возникли кое-какие проблемы. Болельщице уже, по ходу, было плевать на свою наготу. Брыкалась и вырывалась она вёртко — откуда только силы взялись? — Да не брыкайся ты, дура! — еле — еле удержав вырывающуюся девушку, крикнул я. «Не стоит у меня на тебя, не переживай», — хотел я было сказать, но она так отчаянно хотела освободиться, что я сжалился. — Я просто хочу помочь, — никогда не умел подбирать слова, но, видимо, именно эта фраза помогла ей в осознании происходящего: она успокоилась и осмысленно всмотрелась в моё лицо. У меня от её взгляда по спине побежали мурашки. Он был абсолютно пустым. Я сгрузил девушку в заранее приготовленную Полюшкой ванную, а потом она велела мне убираться ко всем чертям. Судя по сосредоточенному лицу этой ворчуньи она в курсе того, что тут произошло. Надо вернуться в гильдию и поговорить с мастером. Мастер с Мирой были в больничном крыле. Белобрысая сидела подле кровати Нацу, который безмятежно уснул, старик же расхаживал из сторону в строну. Моё появление не осталось не замеченным. — А, Гажил, вот и ты, ну что, мы ждём объяснений, как там Люси? — Мира сразу же взяла меня в оборот. — С болельщицей сейчас Полюшка, её жизни ничего не угрожает, — сказал я и многозначительно посмотрел на Макарова, как бы спрашивая разрешения стоит ли посвящать девушку в объяснения всей сложившейся ситуации. Судя по выражению лица старика, тот был уже в курсе случившегося. Что-то больно все осведомлены в таком щепетильном вопросе, касающемся убийц драконов, если только… Я готов был со всей дури треснуть себя по лбу. Какой же я идиот. У Макарова же внук — убийца драконов, а я ещё гадал как бы рассказать то всё подробно и понятно. — Полюшка? — переспросила белобрысая, — что с Люси? — голос стал более грозным. Панику и обеспокоенность на лице официантки сменило холодное умиротворение. Она была настроена решительно узнать правду. Я же всё не сводил глаз с мастера, ожидая его одобрения на озвучивание такой информации. Он едва заметно кивнул и отошёл в сторону. — Видишь ли Мира, некоторые твои согильдийцы, — начал я абсолютно спокойно, как будто рассказываю историю похода по магазинам, — обладают магией, подчинившей себе силу дракона. И это оставляет кое-какой отпечаток на их организме. Ничего страшного, никаких серьёзных физических отклонений. Чего не скажешь о психике. В кое-каком вопросе убийцы драконов уподобляются животным, их влекут только низменные инстинкты. Не заставляй меня всё рассказывать тебе в подробностях, ты девушка у нас смышлёная. Скажу только одно: на пороги некоторых публичных домов меня уже просто не пускают. — Закончил я, посчитав что этой информации будет более чем достаточно, и официантка сделает надлежащие выводы. — Лаксус тоже через это прошёл? — она повернулась к Макарову, но тот не смотрел на неё, но кивок был заметен, — он долго сдерживался, пытался бороться и сопротивляться, но природа взяла своё — девушку тогда еле откачали, — от услышанного глаза девушки расширились. Она переключила своё внимание на меня. — И даже ты, Гажил? — не спорю, такую информацию не просто воспринять на веру. — Только не говори мне, что ты хочешь услышать какие у меня сексуальные предпочтения — говорю сразу: тебе не понравится, — горько усмехнулся я. Вроде реакция приемлемая, я думал, что хуже будет. Хотя, я не сказал о самом главном. И судя по выражению лица официантки, она сейчас задаст вопрос, который приведёт именно к этому. — Неужели от этого никак нельзя избавиться? Излечиться? Перебороть? — Как человек не может перебороть тот факт, что он человек, так и дракон не может опровергнуть то, что он драконом является, но мы — убийцы драконов немного из другого теста слеплены. Мы драконы в человеческом обличье. Драконы — однолюбы. Поэтому в жизни каждого убийцы драконов должен появиться тот единственный человек — спутник жизни, который разделит с ним судьбу и возьмёт на себя это нелёгкое бремя. Но чтобы это произошло, этому самому человеку предстоит многое пережить и стерпеть, пока драконья сущность отступит на второй план. Да и убийце драконов будет не сладко, потому что человеческие чувства для него будут настоящей болезнью. — Думаете, Люси — тот самый человек для Нацу? — как и любая девушка, Мира верит в счастливые концы. Это видно по глазам, с какой надеждой она задала этот вопрос. — Не исключаем такой возможности, — мастер наконец подал голос, — но в любом случае с начала надо будет побеседовать с каждым из них в отдельности, а потом дать поговорить друг с другом и посмотреть, что будет дальше…

* * *

Люси проснулась в холодном поту и только зверское усилие воли не позволило ей вскрикнуть, когда она поняла, что находится в постели не одна. Благо, паутина сна постепенно распутывалась, и сознание прояснялось. Она облегчённо вздохнула, когда увидела, что это Нацу, её Нацу, который так же спал тревожным сном: периодически между его бровями появлялась хмурая складка. Хартфилия провела по взмокшим розовым прядям, отлепляя их ото лба, и легонько поцеловала парня в висок. Его дыхание выровнялось, лицо стало умиротворённым. Она до сих пор не знает, простит ли когда Нацу за то, что произошло, но всё это сейчас в прошлом. Сейчас же нужно жить настоящим. А оно такого: рядом с ней любимый мужчина, который как и она мучается кошмарами известного обоим содержания. Но они вроде преодолели это, сделали шаг вперёд. Она его любит, вопреки, и он её — тоже, не смотря на… И пока что этим обоим этого достаточно.