Один раз не повод

- Очко! Очко! Очко! Очко! Очко! Я посмотрел на голосящую слева от меня трибуну и зло усмехнулся. Болельщики соперников были куда более активны, чем наши. Трибуна, что была выделена для приехавших поболеть за свою команду учеников, была забита до отказа. Даже в проходе между лавками почти не было свободных мест. Чего нельзя сказать о наших болельщиках. Правая трибуна была забита только на треть, и то, благодаря приехавшим родственникам. Наш баскетбольный клуб в академии был слаб по сравнению с другими школами и академиями, но мы все же смогли пройти часть межшкольных соревнований и попасть в полуфинал. Сейчас нашим противником была команда из старшей школы Синигиры. Команда насчитывала приблизительно сорок членов и трех менеджеров, что не часто встретишь даже в более крупных командах. У нас же команда состояла из девяти человек, менеджера и… все. Тренером мы похвастаться не могли, что так же не внушало оптимизма. Я посмотрел на капитана. Он со злобой смотрел на Патта, явно выражая свое отношение к упущенному мячу и забитым очкам. Но очком больше, очком меньше, уже роли не играло. До конца четвертого тайма оставалось меньше двух минут, а разрыв в счете был огромен. Дух ребят пал еще в начале второго тайма, что заведомо приводило к проигрышу. Да и ребята были не особо сильны в баскетболе. Только трое из нас могли похвастаться хорошими полупрофессиональными способностями, но для выигрыша у такой сильной команды, как Синигиры нам явно не хватало людей. Через две минуты все было кончено. Счет двадцать семь против восьмидесяти шести в пользу соперников окончательно расставил точки над «и». Наша команда выбывала из соревнований. Я не огорчился, да и не было у меня особого желания участвовать в межшкольных. Баскетбол для меня был не более чем хобби и способом снять напряжение учебных дней. Но меня настойчиво просили присоединиться к команде, преследуя изо дня в день, что пришлось согласиться. Через полчаса в зале стихло все. Проходя мимо открытых дверей, я услышал характерные удары мяча о пол или кольцо. Заглянув внутрь, я не удивился, обнаружив нашего капитана – Сорина. Он принадлежал к расе пум, отчего привлекал внимание уже этим. Высокий, сильный Сорин нравился девушкам запредельно. Я же смотрелся рядом с ним несколько жалко и не впечатляюще. Горный лев всегда казался красивее, чем молодой саванный лев, к которым принадлежал я. Да, мы обладали силой, но львицы из гарема, которых львы собирали вокруг себя, делали за нас всю работу. Поэтому нам не нужно было особо стараться, чего не скажешь о пумах. Я вздохнул, завидуя, что не родился в семье пум и побрел в душевую. Ребята из команды ушли еще десять минут назад, а я пережидал в саду, не любил мыться в компании. Соперники уехали пятнадцать минут назад вместе с кричащей гвардией болельщиков. Было, с одной стороны обидно, а с другой - вполне ожидаемо проиграть такой команде. К сожалению, наши способности, как команды, были равны в лучшем случае двойке по десятибалльной шкале. В раздевалке было пусто, только лишь ощущалась сильная влажность, да запах не выветрившегося пота. Я медленно прошел к своему шкафчику, ежась, когда прохладный воздух коснулся мокрой от пота кожи. Никогда не любил холод, слишком привычный к теплу, я покрывался мурашками от любого дуновения прохладного ветерка. Стянув с себя майку, я бросил ее на скамьи. Потом стянул длинные до колен шорты. Единственное, что мне нравилось в форме – черный цвет. Он выгодно подчеркивал цвет моей шерсти – золотистый. Порыв холодного ветра с коридора заставил меня поежиться, а хлопок двери - обернуться. Между шкафчиками показался Сорин. Выглядел он уставшим, но еще более разочарованным. Пот блестел на его теле, а длинный хвост с черным кончиком нервно дергался, выказывая его раздражение. Майку он уже снял и стал стягивать шорты. Я вновь вернулся к своему прерванному занятию. Говорить нам с ним было не о чем, ведь, по сути, мы не были даже друзьями. На тренировках тоже молчали, лишь изредка перекидываясь фразами, касающимися игры. Когда на скамью полетели трусы, я потянулся. Мышцы ломило от усталости, а нервы были приятно расслаблены. Я нагнулся, чтобы стянуть с себя голенище, которое также являлось частью нашей формы, когда моей спины коснулась чужая лапа. Вздрогнув, я хотел подняться, но мне не дали. Послышалось хриплое дыхание, а после моих ягодиц коснулись напряженные бедра Сорина. Вскинувшись, я хотел запротестовать, но мне не дали, накрыв рот лапой. Вторая рука прошлась по моему впалому животу, вызывая невольный трепет страха. О Сорине ходило много слухов. И одним из них был слух о его предпочтении своего пола. Это не было из ряда вон, но и особо не привечалось. Поэтому оставаться с ним наедине решались очень не многие. Я, первое время, тоже старался не оставаться с ним один на один, но после успокоился, не заприметив за ним странных наклонностей. Сейчас же я пожалел о своей привычке дожидаться, когда парни закончат мыться, чтобы собраться в одиночестве. Сорин потянул меня назад, а я невольно замычал. Пума был выше и сильней меня, а я от страха язык проглотил. Это было плохо. Не хотелось быть изнасилованным. - Тебе понравится, - прошептал на ухо рычащий голос, в котором сквозило напряжение и гнев. Я дернулся, старясь сбежать, но любые мои слабые попытки быстро пресекались. Послышалось падение вещей на пол и меня опрокинули спиной на скамью. Она была узкой, что не внушало доверия. Но, если я смогу упасть на пол, то у меня может появиться возможность сбежать. Однако Сорин не собирался сдаваться так легко. Он придвинул соседнюю скамью, увеличивая ширину моего ложа. Поставив ноги по бокам от меня, пума опустился мне на бедра, тем самым перерезав пути к отступлению. Я забился под ним, хватая ртом воздух. Хотелось закричать, но голос пропал окончательно. И Сорин это явно понял. Когтистая лапа прошлась по моей груди, задевая сосок, от чего у меня перехватило дыхание. Я замер, боясь пошевелиться, и того, что Сорин может причинить мне вред. - Дыши, - тихо проговорил пума, опуская ко мне морду. Я же в противовес ему наоборот только лишь еще больше сжался, совершенно забыв, что такое «дышать». - Дыши, я не хочу трахать твой хладный труп, - рыкнул Сорин. И я задышал. Часто и прерывисто от еще большего страха. Зажмурил глаза, когда морда пумы оказалась на уровне моих глаз, стараясь внушить себе, что это лишь сон. Влажный шершавый язык прошелся по моему еще местами розовому носу. Я поморщился, распахнув в удивлении глаза. Но наткнулся лишь на пылающие раздражением и обидой темно-карие глаза, чьи зрачки были расширены. Страх продолжал меня сковывать, тихо перерастая в ужас. Мокрый язык проследовал ниже, задевая мои губы, которые я со всей силы сжимал. Но они дрожали, что невольно рушило все мои попытки не сдаваться его натиску. Проведя пару раз языком по моему рту, Сорин вновь лизнул нос. Я закрыл глаза, в этот раз мечтая, чтобы эта пытка быстрей закончилась. Очередная попытка раскрыть мои сомкнутые губы у Сорина увенчалась успехом. Дрожащие губы разомкнулись на чуть-чуть, но пуме этого было более чем достаточно. Юркий язык проник в глубины рта, заставляя его еще сильней разомкнуться. Я распахнул в ужасе глаза, ощущая, как приятные волны тепла растекаются от моего языка в глубину тела. Широкий и шершавый язык нежно играл с моим, словно требовал ответа, и я сдался. Двинув в ответ языком, я услышал тихий стон. Потом еще раз лизнул в ответ чужой язык и уже с упоением слушал стоны пумы, играясь с его языком, словно с леденцом. Мой первый поцелуй, который я с упоением пил, старясь не думать о том, что делаюэто с парнем. Пока я отвлекся на поцелуй, Сорин стал играть с моими сосками. Когти он давно убрал, поглаживая шершавыми подушечками мягкие коричневые горошины. Соски болезненно ныли от его движений, но мне уже хотелось большего. Член стал с интересом отзываться на действия пумы, поднимая свою головку. Когда лапы Сорина переместились на мой живот, я застонал. Перехватив оторвавшимися на миг губами мой стон, Сорин вновь заткнул мне рот поцелуем. Я уже стал плохо понимать, что он делает. Казалось, что его лапы везде, от чего все мое тело ощущалось, как одна сплошная эрогенная зона. Когда одна из лап переместилась мне на пах, а вторая легла на живот, чтобы меня удержать, я завыл. Сорин продолжал меня целовать, не давая моему голосу разнестись по раздевалке и этажу. Пума медленно двигало лапой, возбуждая меня еще сильней. Методичные поглаживания вверх-низ колебались от быстрых к медленным. Иногда Сорин сжимал то член у основания, то головку, от чего мои ощущения возрастали многократно. Я старался своими движениями заставить его двигаться в быстром темпе, перехватив лапу своими. Но пума, закинув мои лапы за голову, и придавив их своей, поднялся, заставив меня развести ноги, поместив между них свою, а потом поставил ее около моего бока, словно накрывая меня сверху собой. Я немного напрягся, но рука на моем члене не дала мне и шанса на обдумывание происходящего. Отпустив мои лапы, Сорин закинул мои ноги на свои плечи, согнув в коленях. Я ошалело смотрел на него, подмечая, что он сам возбужден не на шутку, а капелька смазки на его головке его члена поблескивает от любого движения. Он, как и я, был в голенищах, что добавляло свою долю эротизма во всей ситуации. Я плохо понимал, что происходит, чтобы воспротивиться ему или как-то помещать. Сорин продолжал играть с моим членом одной рукой, а пальцы второй облизал, оставляя на них слюну. Потом опустил руку вниз и прошелся по моему сфинктеру. Я в удивлении выгнулся, словно подставляясь под его руку, и задержал дыхание. Сорин прошел пальцами по сфинктеру еще раз, словно расслабляя, и, уличив момент, ввел один внутрь. Я напрягся, застонав от неожиданности и легкого дискомфорта. Ощущать, как у тебя в заднице двигается палец, было дикостью. Но это было непривычно-приятно. Сорин протолкнул палец глубже, а я застонал. Поводя им немного, он немного вывел его и добавил второй. В этот раз дискомфорт был сильнее. Разводя пальца, словно ножницы, он готовил меня для себя. Я даже не задумывался, как мне будет больно от его проникновения, сосредоточившись на двояком чувстве наслаждения и дискомфорта, которые охватывали от движения по моему члену и от растяжки в заднице. Третий палец причинил уже легкую боль, которая быстро прошла. Сорин продолжал внимательно на меня смотреть, стараясь, чуть что, изменить мое состояние, доставляя большее удовольствие, когда это было нужно. Посчитав, что достаточно, Сорин вытащил из меня пальцы и освободил свой член из мешочка. Мне было слишком хорошо, чтобы протестовать. Тело было расслаблено, поэтому проникнуть в меня Сорину не составило труда. Боль была сильной. Я стиснул зубы, прикрыл один глаз и вцепился в скамью над головой. Сорин проникал в меня медленно, смотря прямо в глаз, читая все эмоции. Войдя до конца, он остановился, давая мне привыкнуть. Я замер на миг, а после шевельнул задом, пытаясь понять свои ощущения. Но Сорин понял это как толчок к действиям. Он медленно вышел и также медленно вошел. Потом еще раз и еще. Это не доставляло удовольствия. Было только непривычно дискомфортно. При очередном его толчке, я дернулся под ним, ощущая приятную волну удовольствия. Заметив моей состояние, он еще раз прошелся по чему-то внутри меня. Я тихо взвыл и стал подмахивать ему в ответ. Потеряв счет времени, я только и мог, что насаживаться на член пумы. Было так хорошо, что я начал кричать, пока мне не закрыли рот лапой. Вцепившись в нее зубами, я закатил глаза от наслаждения. Сорин шипел, но я этого почти не слышал, кайфуя от удовольствия. Все внутри натягивалось перед разрядкой, которая не заставила себя долго ждать. Очередной толчок заставил меня выгнуться и закричать. Сорин последовал за мной через мгновение. Пришел я в себя не сразу. Сорин лежал на мне, тяжело душа. Я ощущал его опавший член по-прежнему в себе. Все тело было липким, а еще было неимоверно жарко. - Вставай, - протянул я охрипшим голосом. – Мне жарко и тяжело. Сорин фыркнул, но поднялся. Ноги его дрожали, а тело блестело от пота. Только сейчас я обратил внимание, что он был скорее рыжим, чем золотистым, как я. Медленно потянувшись, я поморщился. Все мышцы ныли, но не как от физической нагрузки. Сев, я охнул, ощущая легкое жжение в анусе. Стянув голенища с ног, я медленно понялся, прихватив из открытого шкафчика полотенце и мыло. Уже сделав пару шагов, я остановился, ощущая, как из ануса что-то течет. Проведя там рукой, я в удивлении открыл глаза. Сфинктер был непривычно расширен и припух. Но главное - из него вытекало что-то липкое и теплое. Подняв лапу, я нахмурился, а потом гаркнул: - Зачем ты в меня кончил? - Не удержался, - буркнул Сорин. Зло зыркнув на него, я, приставив руку к заднице, побрел дальше в душ. Включив теплую воду, я подставил свое разгорячено тело под тугие струи. Осмысливать свои действия совершенно не хотелось. В психологии я был не силен, чтобы думать о внутренних установках. Но считал, что сам виноват в случившемся не меньше, чем Сорин. Клацнув крышкой тюбика, я перевернул его, чтобы вылить на ладонь жидкое мыло. Но тюбик перехватили, ставя на небольшую полочку. Возмущенно вскрикнув, я оглянулся. Сорин прижался ко мне сзади, вдавив в холодный кафель душевой кабины. Он провел своим влажным горячим языком по моему плечу, отвлекая от своих действий. Одна его рука запрокинула мне голову, открывая шею, а вторая задрала ногу в бок, удерживая ее под коленом. - Как же я давно об этом мечтал, мальчик мой, - страстно шептал мне на ухо пума, продолжая вылизывать мою шею. Горячая головка члена коснулась растянутого сфинктера и без сопротивления проникла в него. Миг, и Сорин одним толчком вошел в меня на всю длину. Я взвыл, сжимая его изнутри. Сейчас давление было другим и более приятным. Заведя руки назад, я обхватил ягодицы пумы, оставляя на них небольшие царапина, а голову откинул ему на плечо. Сорин повернул мою морду к себе и проник языком в рот. Теперь я хорошо понимал, что значит выражение «оттрахать во все дыры». Это оказалось божественно. Методичные толчки сзади и плавные толчки языка внутри рта дополняли друг друга, заставляя мое сознание плыть. Я тихо постанывал, лишенный возможности двигаться. А Сорин будто бы вытрахивал из меня всю душу, словно клеймил собой. Сколько длилось это удовольствие – я не знаю. Но разрядка оказалась восхитительно сильной и неожиданной. Я выгнулся, как мог, под ним, дрожал всем телом, выплескиваясь на кафельную стену. Пума последовал за мной так же быстро. В этот раз я ощущал, как он кончает в меня и еще больше млел от какого-то мазохистского удовольствия. Пришел в себя я окончательно на полу под струями теплого душа. Мы с Сорином опустились на пол сразу, ноги нас абсолютно не держали. Я сидел спиной к пуме, а он обнимал меня двумя лапами, уткнувшись в изгиб шеи и привалившись спиной к дверце кабины. - Может, отпустишь? – тихо спросил я. Сорин кивнул, но продолжал удерживать, будто боялся, что я сейчас же исчезну. Поднявшись на дрожащих ногах, я посмотрел на пуму. Он выглядел расслабленным, но на морде проступила озабоченность, которая была мне непонятна. В этот раз мне не помешали помыться. Я вымыл из себя всю сперму, кое-как изловчившись, а Сорин за мной с грустью наблюдал. Выключив воду, я открыл дверь. Пума продолжал сидеть на полу, наблюдая за тем, как я вытираюсь. Потом вскочил и, закрыв кабинку, стал мыться. Я же прошел в раздевалку, ощущая терпкий запах пота смешанный с запахом секса. Натянул нижнее белье и надел штаны и рубашку. Сверху накинул темно-фиолетовую мантию – знак отличия в нашей школе по способностям. Сорин выскочил из душевой, когда я застегнул брошь на мантии, скрепляя ее концы. - Уже уходишь? – тихо прошептал он. - А должен остаться? – с недоумением посмотрел на него я. От вида Сорина в голове возникла мысль, что это не он меня, а я его использовал. - Думаю, что на этом можно и разойтись. Мне пора в общежитие. Скоро закроют кабинеты в учебных корпусах, а я не хочу потом стоять перед ректором и что-то ему объяснять. Я вытащил из шкафчика сумку, покидал в нее форму и полотенце и, захлопнув дверцу, направился на выход, мысленно поздравив себя с потерей анальной девственности. И кто сказал, что я должен менять свои предпочтения ради хорошего траха? Уже за порогом учебного корпуса я подумал, что Сорин мне хотел что-то еще сказать. Но отмел эту мысль. Капитан отличался смелостью, не думаю, что слова дались бы ему с трудом. Ощущая непривычную легкость во всем теле и неприятное жжение в анусе, я, насвистывая незатейливый мотив, поплелся в общежитие, мечтая о кружке горячего молока с медом.