Финальная бойня

      Мы стояли на перроне, через несколько минут приедет поезд. Эффи уже достала свой планшет и проверила расписание, все ли идет по плану. Я слышу стук колес. И через несколько минут мы уже сидим в поезде. Эффи начала нам рассказывать наш план действий на эту неделю: — Так, первое, тут всего 4 комнаты. Комнаты сделаны так, чтобы в них жили и девушка, и парень. Кстати, поезд нам прислали из Капитолия. Так, распределяемся по парам — Я и Хеймитч, вторая — Пит и Китнисс, третья — Энни и Крис, четвертая — Мелисса и Дик. Все кивнули, кроме моего брата: — Я с ней не буду жить, я даже дома никогда с ней не жил. — Дик, это всего на два дня, — мама пытается его уговорить. — Да хоть на час. Нет. — А я так хотела прям. Давайте его здесь положим, а я и одна могу пожить, — в спор влезла и я. Дик, посмотрел на меня и показал на меня пальцем: — Вот видите? Она всегда так. — Ладно, поживешь с Энни, — говорит Эффи и что-то поправляет в планшете. — Стоп! А я куда? — удивленно спрашивает Крис. — А ты к Мелиссе, — отвечает Эффи. — Нет! — мы оба выкрикнули и посмотрели друг на друга. Эффи и папа начали улыбаться, а мама сидела и рассматривала руки, ей что-то не нравилось, но она молчала. — Милая, ну надо, чтобы все были по парам. Таковы правила. Я хотела бы вас поселить по одному. Но не могу, мест нет. Да черта с два я поверю в то, что нужно по парам. Мне хватило того, что мы заявлены в приглашении вместе. Они подстроили все специально. Да, мы с Крисом начали нормально общаться. Но не больше того. Мне так надоело все это, я просто хотела лечь на кровать и поспать, что я не стану спорить: — Хорошо, — начинаю я. — Какое купе мое? — Наше, — поправил меня Крис. — Хорошо, наше. — 5-3, — это налево. — Я уже собиралась уходить, но это, оказывается, не конец. — Так, это еще не все. Давайте дальше. Когда мы приедем на вокзал, все придут на нас посмотреть. Сначала из поезда выходим мы с Хеймитчем, потом Энни и Дик, Пит и Китнисс и вы, ребята, — показывает на нас пальцем Эффи. Я посмотрела на маму, она злилась как никогда, она еле сдерживалась, чтобы кого-нибудь не ударить. Интересно, что с ней? Она, наверное, не довольная, что нас с Крисом везде хотят видеть вместе. — Все будут просто восхищены, когда увидят единственных детей двух победителей вместе. Это будет превосходно… Эффи уже хотела что-то еще сказать, но мама не выдержала и перебила ее: — Что ты сказала? — Все будут восхищены, если их увидят вместе. — Но они не вместе, — мама не унималась. — Мама, Эффи же сказала, что все должны быть по парам. Если мы придём вместе, это же не значит, что мы вместе, как пара. — Да, но все подумают, что вы пара. Я не хочу, чтобы вы потом изображал, из себя пару, — мама посмотрела на папу, а тот смотрел в пол. Я знаю, почему она так говорит, потому что она сама изображала. Меня тут же охватила злость. Я не собираюсь этого делать, как она могла подумать, что нам вообще придется это делать. Это вообще не требуется. — Знаешь что, мам. Я не такая, как ты, я никогда такого не сделала бы и не сделаю. Это ты можешь использовать человека, который тебя любит всем сердцем, ради своей выгоды. Во-первых, мне не нужно играть на публику, мне плевать на всех, кто и что подумает, сейчас не Голодные игры, чтобы притворяться. Во-вторых, это обычный ужин. И мне не надо изображать любовь, где ее нет, — последние фразы я уже сорвалась на крик, я сказала все, что копилось несколько лет на сердце. Все на меня смотрели, как на психа, который выбрался из смирительной рубашки, а я, наконец, поняла, что натворила. Я выдала то, что знаю про Голодные игры и про моих родителей. Я ужасный человек, как много значат эмоции. И как они управляют мной. Мама встала со стула и убежала в другой отсек. Я сидела, и мне было очень стыдно: — Мелисса, что ты наделала, — первым подает голос папа. — Как ты вообще могла такое сказать? — я вижу, что папа очень зол. И я понимаю, почему: — Я не хотела, просто … я … не знаю, — у меня нет слов, чтобы описать то, что со мной случилось, я и не знаю: — Простите меня. Я пойду. Я встала со стула и пошла в свое купе. Там стояла большая кровать, два кресла, между ними столик. И вправду сделано для него и для нее. Я села в кресло. И говорила себя, что я самая ужасная дочь. Зачем тревожить старые раны, которые до сих пор заживают. Я должна была с ней поговорить, поддержать, как нормальная любящая дочь. А я делаю только хуже. Из-за этих мыслей у меня навернулись слезы. Я услышала шаги и открывание двери, но я не реагировала, мне было не до этого, но я все же подняла голову и увидела папу. Слезы нахлынули с новой силой и превратились в громкие рыдания. Мне было очень стыдно и неприятно, что я напомнила ему об этом, я совсем забыла про его чувства, думала только о своей злости. Он сел на другое кресло и смотрел на меня, ждал, пока я успокоюсь, он был сердит, раз не подошёл ко мне и не начал успокаивать: — Давно ты знаешь? — вдруг спрашивает папа. — Что именно? — уточняю я. — Об играх. — Да, — я ничего не хочу говорить, для меня слово «да» тяжело сказать, но нужно все рассказать, это будет правильно, хоть что — то я сделаю правильно. — Понятно. Дик знает? — Конечно, пап. В школе целый урок посвящен Голодным играм, и первый мой урок был в 9 классе и был о том, как они вообще начались и из-за чего. — Что вам говорили? — Они начали говорить, что было раньше, начали с простого, с первой революции. Потом говорили о президентах, акцент делали всегда на Сноу, потом, что в нашей стране были игры. А потом на следующий урок они начали так: в нашем дистрикте есть трое победителей игр: Хеймитч Эбернети и родители нашей Мелиссы, Пит и Китнисс Мелларк. В тот момент, Эвердин. — Пап, — я вздохнула, приготовившись к новому потоку слов. — Ты не представляешь, как на меня смотрели, и что чувствовала я, услышав три знакомых имени, два из них мои родители, а третье — мой крестный. Я ничего не знала, а они думали, что я не хотела говорить, скрывала, тыкали пальцем в меня и Дика, а он вообще ничего не понимал. Мне пришлось рассказать ему. Мы шли домой, и он все время плакал, не понимал, почему на него так реагируют. Когда я ему сказала, он сразу изменился, я думаю, вы это заметили. Ну потом у него так же был урок, и он был готов к нему, не то что я. — Что еще ты знаешь? — Я не хочу об этом говорить. — Мел, ты уже начала говорить, я твой отец, я хотел и хочу, чтобы вы знали правду. — Тогда почему вы не говорили нам, почему? Неужели вы думали, что мы не узнаем это из школы или от знакомых, которые услышали от своих родителей? — Мы хотели вас уберечь, — папа начал потирать лоб и вздыхать, значит, он не хотел от нас скрывать, я знаю его и вижу насквозь. Эти слова больше похожи для убеждения себя самого. — Ты ведь хотел нам рассказать, так ведь? — Да, хотел, я знал, что вы узнаете не от нас и будете расстроены. Но мама попросила не говорить и мы с ней договорились, пока нет от вас вопросов, мы будем молчать, как появятся вопросы, мы расскажем все. — Ясно. — Ну, так что еще знаешь? — Почти все. — Как мы победили? — я кивнула. — Про «Несчастных влюбленных»? — папа закатил глаза на последних словах, наверное, ему не нравится это выражение. — Да. — О квартальной бойне? — Да, — мне надоел этот допрос, и я решила все взять в свои руки: — Давай ты не будешь гадать. Я все расскажу. — Хорошо. Я этого и жду.       Я ему рассказала все, что знаю о 74-х играх. О квартальной бойне. Почему мама стала символом революции, что Дистрикты не верили в любовь родителей, что мама делала все против Капитолия. И еще немного о революции, но ни слова о его заточении в Капитолии. Папа все это выслушал, но ни разу не посмотрел на меня. Он просто сидел и слушал. В один момент мне показалось, что ему стыдно. Я закончила, но он молчал. Лучше накричал, чем его молчание: — Пап, ну скажи что-нибудь. — Я… я… не знаю, что сказать. — Говори, что думаешь. Он начал потирать руки и наконец-то посмотрел на меня. В его глазах не было злости или чего-то такого, в них было сожаление и любовь: — Я думаю, тебе нужно было все рассказать. — Я не могла. Прости меня, пап. Я никогда тебе этого не говорила. Но я люблю тебя. Ты для меня самый дорогой человек на свете. Я не смогу простить маму за то, что она сделала с тобой. Сколько боли она принесла тебе, — я начинаю плакать, я не могу представить, что чувствует сейчас папа. Он встал с кресла и подошел ко мне. Я не плакала, я ревела. Все чувства моей жизни вылились сейчас. Я наконец-то сказала то, что у меня было на душе. Я сидела с закрытыми глазами. Локти стояли на ногах. Папа убрал мои руки и взял их в свои: — Посмотри на меня, — чуть ли не шепчет он. Я не хочу, чтобы он видел меня такой. Поэтому я киваю головой: — Мелисса, пожалуйста, — я нехотя подняла глаза на него, но смотрела то на щеку, то на подбородок, не смогла я смотреть в глаза: — Твоя мама сделала меня счастливым. Рядом с ней я чувствую себя живым, нужным. Она подарила мне двоих самых лучших детей. И я стал вдвойне счастлив. Да, твоя мама делала неправильные поступки. Но кто их не делал? — Таких, как она, никто. Папа опустил голову. Он всячески пытается ее оправдать. Но я нахожу аргументы против нее. Я все-таки ужасный человек. Нахожу изъяны в собственной матери и убеждаю папу в них: — Пап, извини меня. Я не хочу, чтобы ты расстраивался. Ну, я не могу ничего поделать. Если я такая, меня не изменить. Но за то, что она сделала с тобой, я не смогу простить, не сейчас. — Хорошо. Но ты должна с ней поговорить. Они имеет право знать, почему ты с ней так поступаешь. Папа встал с колен и собирался уже выйти из купе, как встал в проходе: — Знай одно, я люблю твою мать, а она меня и неважно, что было в прошлом, главное, что сейчас. Мы всячески пытаемся вас защитить. Потому что вы самое дорогое, что есть у нас в жизни. Я люблю тебя, Мелисса, и твоего брата тоже. И сделаю все, чтобы вы жили в мире. И еще… — он повернулся в полоборота и кинул последнюю фразу: — Твоя мать ничего такого не делала, это сделал Капитолий. Бывший Капитолий.

***

      Я еще долго сидела в кресле и переваривала папины слова. Может, он прав. Мама делала это все ради спасения своей семьи. Может… нет, она могла и другим способом это сделать, а не притворяться влюбленной. Мои мысли прервал Крис, который пришел в купе. Он посмотрел на меня и присел на кресло: — Ну, ты даешь, — начал он. — Только не надо нотаций. — Я и не собирался. Давно знаешь? Я вздохнула. Неужели все заново рассказывать: — Еще один. Да, давно. — Я не буду тебя ни о чем расспрашивать. Просто поинтересовался. — Хорошо. Сегодня ужасный день. Эффи еще что-нибудь говорила? — я вспомнила, что Эффи рассказывала наши планы. А я и мама ушли в самом начале. — Да, говорила, что мы приедем в 2 часа, послезавтра. А завтра мы будем просто отдыхать. И завтра она все расскажет подробно. — Ясно, ничего не делать. Замечательно, не люблю, просто сидеть. Надо что-нибудь придумать, чем я займусь завтра. Но это все завтра. Сейчас я хочу в душ. — Ага. Ну, это же круто. Один свободный день перед адом, — он улыбнулся мне, а я невольно ответила улыбкой: — Ладно. Пойду в душ. Я встала с кресла и направилась в ванную, как мне резко перегородил путь Крис: — Я могу пройти? — интересуюсь я. — Нет, — что он затеял? Хорошо, поиграем. — Почему? — я подхожу ближе. — Не хочу оставаться один, хочу побыть с тобой. Он подходит еще ближе. Я не отстраняюсь. Посмотрим, смогу ли я прошмыгнуть. Надо его отвлечь: — Ты не переживай, я скоро приду, — я подошла еще ближе и положила руку ему на грудь. Его тело было таким горячим, что я даже немного испугалась, может, он болен. Но нет, он здоров, как бык. От моего прикосновения он вздрогнул: — Хорошо, — он уже тянулся ко мне. Да, давай еще ближе, и я смогу прошмыгнуть в комнату. Он пододвигается еще ближе, я увернулась и оказалась прям в ванной: — Прости, — крикнула я ему с другой стороны. Я услышала его вздох, а потом утихающие шаги. Я не хочу думать о нем, о том, что мне понравилось к нему прикасаться, нравится его присутствие. Я хочу встать под душ и смыть свой позор, хотя это будет не просто. На душе скребутся кошки, мне, наверное, никогда не было так фигово. Надо извиниться перед всеми, а самое главное, поговорить с мамой. Наверное, этим я и займусь завтра. Я уже помылась и переоделась, вхожу в комнату, никого нет. Куда ушел Крис?       Я натягиваю халат и выхожу из купе, иду в сторону бара. Думаю о том, чтобы напиться. Да, самое время. Славу Богу, в баре никого. Я подошла к огромной стойке, где стояли всякие напитки. Я в них не очень разбираюсь, а на них еще этикеток нет. Тут дофига всяких жидкостей. Разных цветов и консистенций. Взяла какую-то оранжевую жидкость. Пробую, это оказался сок. Хорошо, вторая попытка, коричневая, по запаху то, что нужно. Наливаю целый стакан этого пойла, ставлю бутылку и собираюсь с мыслями. Беру стакан и снова думаю, надо это делать или нет. Меня отвлекли открывающиеся двери, я подняла голову, в бар заходит Хеймитч. Он посмотрел на меня своим убийственным взглядом: — Ты чего тут делаешь? Ты же бросил, — спросила я. — Могу спросить тебя о том же, — он встал с другой стороны стойки и сложил руки на столешницу. — Я еще не начинала, чтобы бросить. Но скоро начну, — смотрю я на стакан и перевожу взгляд на Хеймитча. — Ха. Ты поаккуратней с этой штуковиной, — показывает он пальцем на стакан. — Голова будет болеть. По себе знаю. — Спасибо, за заботу. Но мне все равно. Он посмотрел на меня, а я смотрела на стакан, не решаясь залить алкоголь внутрь. Хеймитч издал смешок: — Да ты не сможешь это выпить, — вот зря он это сказал, теперь я точно выпью. Подношу стакан ко рту и выпиваю залпом. Спасибо, Хеймитч, без тебя я не смогла бы. Сначала сильно жгло в горле, а потом по всему телу разлилось тепло, и стало резко жарко. Я улыбнулась Хеймитчу идиотской улыбкой и развязала халат. А тот начал резко смеяться: — Чего? — Ты бы видела себя, милая. Меня это разозлило, смотри какой, если бросил, значит, может смеяться над другими. Я наливаю себе еще, но Хеймитч резко отбирает у меня бутылку со стаканом: — Эй, ты чего? — возмущаюсь я. И, похоже, слишком громко, потому что в купе заходит мама. — Что тут происходит? — сонным голосом спрашивает она. Я посмотрела на нее, и замечаю, что она плакала, глаза красные, по щекам следы от слез, а голос не сонный, а охрипший: — Следи за своей дочкой, а то превратится в своего крестного. — А я и не против, — резко ответила я. Мама посмотрела на Хеймитча, прошла к стулу и села, перед этим она кинула фразу себе под нос, что я не маленькая, чтобы за мной следить. Я чувствую, что хочу еще выпить, но в глазах все плывет. Я не смогу отобрать у своего крестного бутылку. Поэтому я пошла за новой. Достала новый стакан, он был больше, чем тот, который, я достала ранее. Наливаю очередную жидкость. Она была прозрачная и по запаху напоминала спирт. Я опять не ошиблась. Я выпила стакан опять залпом. Эта жидкость была противней, и горло жгло как перец чили. Но чувства были более горячими и согревающими, как будто все проблемы ушли на второй план. На меня смотрели уже две пары глаз, меня это вывело из себя: — Что? — резко спрашиваю я. — Ничего, милая. Просто я от тебя такого не ожидал. — Чего именно? Я много, что сделала сегодня, — я наливаю еще одну порцию, но меньше, выпиваю ее без промедления, от чувств морщусь и продолжаю говорить: — Выбирай, вот список: первое, я нагрубила своей матери, говоря всяких глупостей. Второе, я напиваюсь до чертиков на глазах крестного и мамы. Что выбираешь? Мама посмотрела на меня, но я сделала вид, что не заметила. Я совсем забыла про нее, что она сидит здесь: — И то, и другое. — Ммм. Ясно. Да, я умею удивлять. Мама встала со стула и покинула нашу компанию. Хеймитч поставил бутылку со стаканом и уставился на меня. — Да что вы все на меня так смотрите? — Как это? — он скрестил руки на груди и приподнял подбородок. — Никак… — я забыла, что хотела сказать. Наверное, алкоголь так действует. Я так думаю. Я надеюсь. — Ясно. Не хочешь поговорить с ней. — Не сейчас. — Ну, это понятно. Ты не настроена на разговорный лад. — Хеймитч, может, ты мне объяснишь, правильно я сделала или нет. А то я уже запуталась — я чувствую, что пьянею. И вправду, собеседник из меня сейчас никакой. — Нет, ты неправильно сделала. Ты должна была поговорить с ней, наедине, а не при всех вымещать злость, — он подошел ко мне и приобнял за плечи и повел к выходу: — Так, на сегодня хватит. Иди спать. — Спасибо, Хеймитч, — я повернулась к нему и обняла его. Он не ожидал этого, да я и сама не ожидала. Вот что со мной делает алкоголь. — Ну, все хватит, а то я провоняю алкоголем, и Эффи меня убьет, — он отстранился от меня и дальше вел меня к моему купе. Перед самым порогом он меня остановил: — Поговори с ней. Я понимаю, что будет тяжело, но ты должна, — я киваю. — И еще, твоя мама делала все, что бы твой отец вернулся с Арены, особенно в Квартальную бойню. Я ей дал обещание, которое не сдержал, к сожалению… — на этой фразе он остановился и перевел дух: — Какое обещание? — перебиваю я его. — Спасти Пита. То есть твоего папу. А не маму. Она собиралась умереть только, чтобы Пит жил. Подумай об этом. — Хорошо. Спасибо, — я зашла в купе и увидела, что Крис уже спит на кресле. Он такой милый, когда спит. И красивый. Свет от луны падает на его лицо, он хмурится, но не просыпается. Я подхожу к нему и прикасаюсь своими губами к его. Почти незаметный поцелуй, но во мне зажег он что-то новое, то, чего не было раньше. Хорошо, что он не проснулся, а то выглядела, как дура. Не удосуживаясь снять халат, я ложусь на кровать и укутываюсь в одеяло. Последнее мыслью перед сном была: Я идиотка. Мама пыталась спасти папу ценой собственной жизни.