Часть 1
I Знаешь, Офелия, скоро светает. Скоро Опять закричат петухи, и ты уйдешь, Выронив черный сухой лепесток на Полпути. Я снова тебя просил забрать Мои письма. Ты снова молчишь. Как Всегда; да что там, я уж привык К неподвижности гниловатых твоих Губ, отечности бледной шеи и паутине Седых глаз. Я привык, что корсет Не держит внутри мух, и они препротивно Жужжат под моим окном. Я привык, что Твои пальцы склизки от болотной Жижи и ты никогда не можешь сама Расстегнуть мой камзол. Я привык, что Златые давно кудри смердят червями И тиной, сами ползут из рук... Знаешь, я снова писал до полуночи, такие же Странные, плохие стихи, как прежде Тебе передавал через слуг. (Ты знаешь, мне, Видать, никогда не осилить чертовый Этот ямб, сколько бы я ни бился...) Я снова Слышал, как мать поет ему колыбельные, И молил, чтоб крылатый Гипнос был Так же милосерден к тебе, как к ложу Блудливой этой кукушки. Ты, может, Приснись ему, чтобы он, как я, не мог Больше спать по ночам, глаза себе Выжег свечою и до утра не вставал с Колен – то-то же будет потеха... Знаешь, я снова пил всю ночь с Горацио. Как всегда, проклиная Данию, и грешную Страсть к вину, и свою ненасытную Глотку. Ей бы уж, курве, залиться этим Пушечным пойлом и навсегда замолчать... Ты знаешь, может, и правда – в Англию, И поменять имя на чопорно-чинного «сэра», Двуручник на шпагу, вино – на чай?.. Меня бы никто не знал в лицо, никто Не считал бы дудкой, не хватал на мосту За руки и не учил бы любить Христа, голос Подав из продавленной блудом постели?.. Знаешь, дорогая моя Офелия, я готов Свернуть голову всем петухам в Эльсиноре, Закрыть все ставни на сотни замков, Лишь бы еще ненадолго продлить этот Смрад от болотной тины и пятна на Сонном камне, лишь бы в сотенный раз Полюбить паутину этих навечно пустых Глаз, чувствовать скользкость гниющих Уже рук, влюбиться опять в истеричных В окне мух... Но, знаешь, Офелия, скоро светает. II Присядь, дорогая моя Офелия, я вплету В червивые кудри твои кувшинки - Будешь моею наядой. Я утром их Нынче собрал для тебя в реке... Ты Знаешь, Офелия, там и теперь, Вдалеке от этих злаченых застенков Беспечен папоротника цвет и зелен Речной камыш - я, видишь, изрезал Пальцы... Там и теперь идут корабли, К нашим сонным портам, кричат На улицах люди, плюют под ноги, Толкают в бок и божатся неистово, Мечтая о кружке пива – счастливые, Блаженные дурни – они пока еще Живы... И я – всего лишь пока. Знаешь, Офелия, я простыл. Отнимаются Руки и снова – чувствуешь? – жар, Я держать не могу ни перо, ни шпагу, И трижды проклял ругательство это – Принц... Вот знаешь, наяда, представь – В халупе в подножии Идинг-Сковхой Я дарил бы тебе по утрам череду, и в Волосы плел маргаритки, и никто б В целой Дании наших не знал имен, Ни один Розенкранц, ни один Клавдий, Я б тебе не шептал по ночам Овидия, И руки, что я целовал, не были б так, До боли зубной, холодны, и не пахли б До терпкости горькими сгнившими розами – Я, клянусь, был бы до смерти счастлив... Знаешь, Офелия, я устал, я страшно Устал, мне, кажется, больше не сделать Ни шага, ни вдоха. Я больше уже не хочу Дуэлей, мечей и битв – он ошибся, взвалив Эту ношу на мои плечи, я ее не снесу. Я уже не хочу мести, не хочу умирать В кислотной пене на грязном в дерьме Полу, и до дрожи боюсь новой крови На моих руках – мне уж с лихвой довольно... Пусть бы теперь Фортинбрас протыкал Гобелены, гонялся за тенью, ужинал Ядом и сушил на окне букеты из черных Роз. А я бы вернулся назад, в Виттенберг – Мне ли счета с братом твоим сводить?.. Я устал, я страшно устал... Присядь, Дорогая моя Офелия, я голову на колени Твои склоню – и засну, под шепот и эхо Напевов синюшных твоих губ... III Храни свои розы, Офелия. Нынче упала Тишь, лишь тяжко набат отбивает в Синхроне с прибоем, и мухи теперь Молчат. Эльсинор ждет хлеба и зрелищ, Хладно и немо застыв, в белесом дыму Из каминных труб. Знаешь, я ухожу, Оставляя в ящиках письма и ветку сухой Неживой череды – плети, моя бледная Нимфа, плети, – и на дверях покоев моих Сырых отныне будет висеть замок, и Письма сгниют, и розы, и томик элегий Овидия. И ты, приходя под утро, будешь Ронять свои цепи в пыль, и встречать Только мух. Ты знаешь, – все тех же мух... Знаешь, наяда, на море отныне штиль, И Арес остался углями в моем камине, И руки мои опять холодны – я теперь Без остатка нищий, перед дьяволом и Перед богом... Когда-то я верил, что Буду жив, глотал, как нектар, ветер, И ни за что не сумел бы «не быть». Теперь я стою, с камнем на шее, и до Боли хочу летать, не видя уже земли – Я готов уже, вниз головою, с вершин Идинг-Сковхой, закрыв глаза, не дыша, Шепча твое волнами с солью разъетое Имя, и пить раскаленный свинец... Прощай, дорогая моя Офелия. Не ломай Восковых рук, не пой в реке похоронных Песен, заплутав в камышах. Я дышу, Но сердце мое не бьется, вместо него – Набат. Я лечу. Прощай, дорогая моя Офелия. Храни свои черные розы.
