Брудершафт

– На брудершафт? – с трудом ворочая языком, предлагает Чарльз и внаглую заводит руку с поднятым бокалом за руку Эрика. Они в баре, вдвоем, позволившие себе в кои-то веки отдохнуть и расслабиться. И напиться. – На брудершафт! – тут же соглашается Лэншерр, произнося это слово как-то по-особенному интимно, с неподражаемым грассированным «р». На секунду Чарльз пугается того, что должно произойти. Но достаточное количество алкоголя в крови дает о себе знать, и Чарльз заталкивает этот страх куда подальше, крепко зажмуривается и подносит бокал к губам. – Хэй, – одергивает друга Эрик, который, несомненно, пока что менее пьян и лучше владеет собой. – Во время процесса... кхм... возлияния... положено смотреть друг другу в глаза. – Аааа... ладно, – Ксавье мысленно проклинает себя за то, что начал все это. Теперь ему нужно выдержать этот взгляд. Когда тебя пожирают глазами. Впитывают всю твою сущность. Глаза у Лэншерра голодные, яростные, ледяные. И сейчас он – хищник, увидевший перед собой добычу, сейчас он – демон-искуситель, утягивающий за собой в порочный омут. Первый глоток. Темный эль с легкой горчинкой и едва заметным сладким послевкусием. Второй. Непрерывный зрительный контакт. Третий. «Держать себя в руках» – единственная мысль, пульсирующая в затуманенном алкоголем и желанием мозгу. Желанием? Да, чертов сукин сын, если не смог признаться Эрику, признайся хотя бы самому себе, что ты давно и безоговорочно влюблен. Но ставишь эту дружбу превыше своих низменных желаний. И ты в этом прав. Прав, ведь так? Таким образом ты его не потеряешь. Еще несколько глотков – и бокалы пусты. Руки все еще переплетены, зрительный контакт, кажется, может воспламенить воздух. Почему-то хочется убежать. Встать и позорно сбежать, мелькая пятками и крича что-нибудь глупое. Ну да, подумаешь, он слегка перебрал. – Испугался? Ну и кто из них, черт побери, телепат? Чарльз обещал Эрику никогда не влезать в его голову и честно держал обещание. Но Эрик... Эрик спокойно читал его, как открытую книгу, а значит... «Отступать поздно». Лэншерр ставит бокал на стойку и вдруг усмехается: – Передумал? – Ну уж нет! Ксавье лишь испуганно хлопает глазами, когда друг приближает свое лицо так, что их дыхание переплетается, становясь тяжелее и жарче. И они впиваются друг в друга, будто это их предсмертное желание. Чарльза начинает лихорадить, едва его губы касаются губ друга. Как много он об этом думал. И совершенно не предполагал, что это возможно. Целовать Эрика. Тот почти на автомате забирает бокал из рук друга и отставляет на стойку рядом со своим. Брудершафт вроде предполагает невинный поцелуй, скрепляющий дружбу. «Да какую, к черту, дружбу!» Когда этот человек рядом, крышу сносит без надежды на ее возвращение. Сердце выбивает совершенно неритмичную барабанную дробь, голова кружится от близости и алкоголя, а Эрик сам толкается языком в его рот, так почему бы не ответить? «Дорвался, черт побери». Руки сами вплетаются в волосы друга, спускаются на шею, гладят плечи. А когда дышать становится практически невозможно, Лэншерр издает протяжный стон и, наконец, разрывает поцелуй. – Бррудершафт. Означает. Братство, – тяжело дыша, поясняет он. – Ясно. «Сам же это начал, придурок. Совсем от алкоголя мозгами поехал». – Так что мы просто... Дружбу скрепили. – Ну да. Ничего такого. «Идиот. Навыдумывал себе невесть что». – Братство... – зачем-то повторяет Эрик. – Дружба... И тут их взгляды встречаются снова... Лица по-прежнему на расстоянии нескольких сантиметров, что добавляет зрительному контакту дополнительное искрение. «Да держи же себя в руках!» – Повторим? – хрипло произносит Лэншерр. Чарльз судорожно выдыхает, с трудом заставляя себя оторвать взгляд от его влажных губ, и едва заметно кивает. – Еще два темных эля, – обращается Эрик к бармену. «Повторим только выпивку, или поцелуй тоже?» Губы все еще горят, перед глазами плывет, и, наверно, стоит прекратить пить. Но кто в такие моменты способен остановиться? Эрик задорно смеется, лед в его глазах тает, а это немаловажный фактор. Плевать на все, если друг вот так расслаблен и счастлив. Черт, в этой улыбке, кажется, шестьдесят четыре зуба. Чарльз улыбается в ответ. Горько-сладкий вкус эля как нельзя лучше подходит для описания того, что он чувствует. – Эрик, я хочу тебе кое-что сказать. Чтоб ты знал. Ты знаешь, но просто, чтоб не забывал. С тех пор, как я тебя встретил, я ничего и никого не ставил превыше тебя... нашей дружбы. «Это похоже на признание в любви». Лэншерр перестает улыбаться. На секунду. Прищуривается, как делают люди, чтоб лучше что-то разглядеть. Или когда смотрят на солнце. А потом тянется рукой к щеке друга и мягко поглаживает большим пальцем скулу. Запредельно нежно. – Я знаю. И я не забуду. Почему-то хочется расплакаться. Ксавье встряхивает головой и, сам не понимая, что делает, снова скрещивает руки для брудершафта. До дна. На этот раз Эрик быстро разрывает поцелуй. Слишком быстро. «Хватит уже, прекрати. Да никто не собирался тебя целовать». Но Лэншерр собирался. Еще как собирался. Чарльз узнает об этом, когда друг, кинув на барную стойку деньги, резко хватает его за руку и тянет прочь из бара. Когда вжимает своим телом в холодную кирпичную стену, быстрым движением рук оглаживает его бока, а после до боли сжимает плечи. – Ты сам виноват, ясно? – Эрик будто бы злится, голос хриплый, сорванный. – Не надо было меня провоцировать. А потом он целует снова. Целует так, что у Чарльза подкашиваются ноги. Голову кружит от жаркого дыхания, от настойчивых губ, от умелого языка, от ощущения сильных рук, теперь придерживающих его за поясницу. Что-то взрывается где то в районе груди, покалыванием расходится до конечностей и отдается тянущим ощущением в паху. Наверно, Чарльзу было бы стыдно за свое возбуждение, и ему будет стыдно, но потом. Сейчас есть только Эрик, его руки, губы и жаркий шепот в самое ухо: – Я хочу тебя. – Поехали домой. *** Мягкая поверхность, на которой он лежит, будто слегка покачивается, а в мозг ввинчивается раскаленный штопор. Чарльз открывает глаза. И тут же жалеет об этом, так как слишком яркий свет добавляет новую вспышку боли в и без того раскалывающуюся голову. Он громко стонет и оглядывает помещение. Надо же, из памяти напрочь вышибло то, как они добирались домой и что было после. Ладно, благо, он все-таки дома и в своей кровати. Чарльз поднимает одеяло и видит, что он абсолютно голый. Лишь потом поворачивается на бок. И едва подавляет в себе желание вскрикнуть. Эрик спит рядом. Что же вчера...? Воспоминания путаются. Поцелуй на брудершафт. Дважды. Потом они целовались у бара. Возбудились, оба, вызвали такси... И... все. Абсурд какой-то. Дальше память подсовывала черный экран. Это ж надо было так надраться. Неужели они...? Ксавье внимательно разглядывает друга, а после, решившись, тянется к одеялу, чтобы проверить, одет ли он. И тут Эрик открывает глаза. – Доброе утро. – Не очень доброе, – морщится Чарльз. – Не помнишь, что мы вчера делали? Лэншерр садится на постели, а потом встает. На нем есть белье. – Смутно. Но, кажется, ничего, о чем бы пожалели. – А почему я голый? – Тебя укачало в такси. Пришлось тебя раздеть. И вымыть. Ты очень сопротивлялся и что-то орал про мою задницу. А когда я уложил тебя спать и собирался идти, разревелся и попросил тебя не оставлять. Пришлось спать тут. – Извини. А вот теперь стыдно. Жутко стыдно даже в глаза взглянуть. – Хэй, не переживай ты так. Ну, перебрал чуток, с кем не бывает. Я тоже был хорош. Ладно, я в душ. Эрик уже доходит до двери, но Чарльз выпаливает: – Ты помнишь, как мы целовались? Он не знает, зачем он это спросил. – Помню, конечно, – безмятежно отзывается Лэншерр. – Дважды. На брудершафт. Брудершафт – по-немецки «братство». Волна какой-то глупой ярости поднимается в груди. Чарльз резко поднимается с кровати и в два шага сокращает расстояние между ними. – Братья не целуют ТАК! Все. Теперь точно все. Если до этого момента еще можно было замять тему, свалить все на алкоголь и сделать вид, что забыли, то теперь все. Он стоит абсолютно голый, возмущенный, расстроенный, готовый к тому, что сейчас его упрекнут или даже ударят, но Лэншерр лишь несколько секунд вглядывается в его глаза. – Не целуют... как? Так? И прежде, чем Чарльз успевает что-то сказать или сделать, Эрик мягко притягивает его к себе и целует. Целует медленно, очень-очень трепетно и осторожно, постепенно углубляя поцелуй. «Это невозможно. Невозможно, но пусть не заканчивается». Наконец Эрик отрывается от его губ. И внезапно начинает смеяться. – Что? – не выдерживает Чарльз. – Господи, какие же мы с тобой идиоты. Я думал, это все пьяные бредни, думал, как не навредить тебе, ведь ты пьян и не осознаешь, что делаешь, а я так долго этого хотел. Ты ведь ничего не ставишь превыше нашей дружбы. – Готов поставить превыше нее только любовь. – Выпьем за это! – На брудершафт?! – улыбается Ксавье. – На брррудерршафт, – снова безумно эротично произносит Эрик, и Чарльз решает, что позже, в постели, он потребует еще больше немецких словечек с этой прекрасной грассированной «р».