сборник драбблов.

В четырех стенах своей комнаты Чонгук словно в тюрьме, из которой есть выход, но он слишком послушный заключенный. Он боится смотреть в окно, словно солнечный свет нанесен посеревшей коже увечья, а люди, спешащие по своим делам, поднимут свой насмешливый взгляд на его окно и будут говорить своим знакомым о том, что видели "настоящего отшельника". Гук отсчитывает дни до возможного выхода на улицу, а потом сдается и начинает отсчет заново. Ванну он принимает чуть ли не каждый час - боится запылиться окончательно, и совсем не важно, сколько мусора уже скопилось в душе. Лицо уже почти сливается с серыми стенами клетки, а глаза настолько привыкли к полутьме, что необходимость включать свет хотя бы ночью исчерпала себя. Чонгук не видит, как исхудало тело, впали щеки и пропал тот блеск в глазах, который всегда привлекал окружающих. Пальцами дотрагиваясь до того места, где расположено сердце, он словно и не ощущает его биения - время замерло, а жизнь будто бы закончилась в тот момент, когда хлопнула дверь за Хосоком. Чону кажется, что внутри засело темное существо. Сил еле хватает доползти до кровати, еду организм практически перестал воспринимать, а спать парень не может уже неделю, а если и закроет глаза, то видит тот пустой взгляд и слышит глухое "ты мне не нужен". И время забытья становится бременем. Чонгук думает, что Хосоку повезло так сильно в никчемного мальчишку не влюбиться. Это так смешно, то так правдиво, что слезы в уголках глаз скапливаются и стекают на подушку; и мальчик думает, что первая любовь не должна быть вот такой - съедающей все внутри, сжигающей все пути к отступлению. Он тянется пальцами к потолку, но не может удержать руку и мгновения - мышцы не слушаются, а мозг и не пытается исправить ситуацию хоть как-то. Чонгук сам себе улыбается, отмечая про себя, что Хосоку, возможно, также. А на другой случай под кроватью лежит заржавевшее лезвие.