If birds were singing, we were loved

Сехун курит ментоловые, словно купил пачку в пару к упаковке жвачки, курит часто, бросая за середину до фильтра, курит красиво, медленным потоком выпуская дым из горла, курит, прислонившись лопатками в тонкой кожанке к стене. Лухан курит то, что привык, крепкие красные, и у него нет жвачки, лишь пара леденцов в кармане, лимонных или яблочных, а ещё он просто стоит на месте или делает время от времени пару шагов влево вправо и немного в круг. Молчать и курить – вместе – у них всегда получалось лучше всего. Это вообще что-то вроде ритуала, и бог – общий, повелитель тишины какой-нибудь кельтский или древнегреческий. Прощаться сложно, всегда сложно, а в особенности тогда, когда столкнулись случайно. Ну, может, не очень случайно; Сехун знает, до сих пор, что Лухан раз в неделю, по субботам, использует этот маршрут, выходит на этой станции, чтобы полчаса посвятить пешей прогулке вниз по улице, параллельной набережной и потому более тихой. Сехун ждал иногда, первое время, неясно зачем, ждал, что вот из подземки вынырнет знакомая макушка и раздастся щелчок зажигалки. Макушка появлялась, тяжёлый дым крепких тоже, а Сехун тут же спешил подальше, свернуть раза три, спастись на пыльной магистрали и уже там задыхаться избытком кислорода поверх нахлынувшей боли в груди. Чего он сам от себя ожидал в такие моменты – не знает до сих пор, не пытается даже думать. Хотелось, наверное, поймать за руку, сказать что-нибудь – что угодно, да хотя бы то, что ему жаль, бесконечно жаль, – выпросить эти полчаса стандартной прогулки по улицам на замену своим присутствием, может, кафе, скамейка у памятника, караоке-бар? Но смелость – откровенная сука, всегда покидала в такие моменты, ухмылялась пыльным ветром в лицо. Прощаться сложно, всегда сложно, а этим двоим вообще не везло, наперекосяк вечно, никаких нормальных слов. Сехун добивает, задумавшись, свою приятно оседающую в горле обманчивой свежестью ментоловую, сминает об стену, бросает под ноги и поднимает взгляд вверх. Лухан, кажется, что-то разглядывает в конце улицы, щурится и пытается не обжечь губы в очередной затяжке. Сехуну почти физически больно. За него, потому как Лухан похудел, сильно, растерял щёки, и даже локти словно не его, словно отобрали у какого-то анорексика и заменили деталь. Из-за него, ведь память та ещё стерва, и прежде забытое, придавленное камнями повседневных забот и прошедших лет, сейчас взрывается в голове фейерверками с отблесками мазохистического яда в самых кончиках искр. Вместо него – нужно было уйти, исчезнуть, проститься. Сехун предпочел притвориться бездушным и собранным, ни слова о чувствах, желая защитить Лухана от слабости. Лухан не умел уходить, если знал, что без него человек загнется, заточится, добровольно погасит интерес к жизни-людям-миру. Сехун предпочел промолчать, чтобы жалеть? Чтобы до боли жалеть в те моменты, когда из подземки выныривает знакомая макушка и раздается щелчок зажигалки. Белой, фирменной, ей лет десять, как Сехун думает; он примечает её в тонких пальцах, когда Лухан, пошуршав фантиком и закинув на язык лимонную конфету, смыкает губы на темном фильтре и дает жизнь третьей порции яда за их недолгий молчаливый разговор. Прощаться сложно, всегда сложно, а Лухан никогда и не умел особо. Предпочитал уходить по-английски, в любой ситуации пытался, серьезно пытался избегать тонны брошенных друг на друга грубых слов и упреков, всегда надеялся, что будет проще, если вдруг его просто не станет в один прекрасный? момент. Вообще-то, за это самое предпочтение Сехун всё ещё подумывает ему врезать, подарить синеватый подлив, например, на левую скулу. У Лухана красивые скулы, и их бы только целовать-целовать-целовать, но, знаете. Наверняка было бы здорово со всей (или с половины, Сехун же не сможет как следует размахнуться, не позволит совесть) силы впечатать кулак в ровную линию челюсти. Чтобы потом приложить подушечки пальцев и вести по мягкой коже вбок, по щекам осунувшимся, добраться до губ, а после… А после – удрать подальше, свернуть раза три, спастись на пыльной магистрали и уже там задыхаться избытком кислорода поверх нахлынувшей боли в груди. Но нет, Сехун кулак, сжатый в готовности, расслабляет и приваливается к стене ещё и макушкой, сдвигая капюшон на глаза, случайно. Лухан мельком смотрит на парня, но мастерски делает вид, что его интересует лишь то, что вот по этой луже у ног в грязных кедах всё ещё стучит мокрыми пальцами дождь. Как глупо, фыркает про себя Сехун, но мастерски делает вид, что его и вовсе не интересует, на что там смотрит этот глупец. Какая разница, пусть лучше пачку выбросит в урну, серьезно, четвертая сигарета за двадцать шестую минуту – слишком. Прощаться сложно, всегда сложно, а ведь Сехун всю жизнь ненавидел такие моменты. Сказать вроде и нечего, так кажется; если бы Сехун сегодня был более пьян, чем на два глотка текилы, то нашел бы несколько слов, может, чуть меньше сотни, а может, чуть больше тысячи. Сказать вроде и есть много чего, так нутром чувствуется, но они уже чертовски давно не говорили друг с другом, и, может, так лучше и оставить всё. Сказать, черт возьми, так многое хочется, что все слова в кучу мешаются, и вслух выдается только тихая усмешка. Сехун мог бы сказать, как его бесит привычка Лухана ходить по дому босиком – у него квартира на седьмом, пол холодный, а на балконе круглогодично мерзляк, и этот глупец потом кашель тушит в ладонях. Сехун мог бы сказать, как его бесит привычка Лухана не отвечать на сообщения – он забывает просто-напросто, а потом и вовсе, что ответить, не знает. Сехун мог бы сказать, как его бесит привычка Лухана челку отращивать длинную, кончиками платиновых прядок до верхней губы, а ещё эти самые губы, нижнюю, кусать в нерешительности. Сехун мог бы сказать, как он скучает. Как он жалеет, скучает, боится терять окончательно – без суббот, когда из подземки выныривает макушка знакомая и раздается щелчок зажигалки. Сехун мог бы сказать хоть слово, но он уже столько всего сказал когда-то бесконечным гудкам и «абонент недоступен» – сейчас не найдется и лишнего «жаль», чтобы выдать вслух. Прощаться сложно, всегда сложно, особенно когда прощаться не хочется. Как-то глупо всё было. Сехун прикидывает – а стоило ли прощаться, пропадать друг от друга, поворачивать в разные стороны? Всё пошло не так, говорил Лухан, всё слишком неправильно, продолжал Лухан, мне очень жаль, добивал Лухан. В один момент многое поменялось – Сехун до конца жизни будет гадать, как он умудрился проебать этот момент и что поменялось. Это неправильно – Сехуну всё ещё хочется заорать, что в любви ничего неправильного нет, кретин. Прости – Сехун всё ещё хочет приставить к виску пистолет. Сехун чувствует, как устали ноги, кажется, ещё затекла шея, но отталкиваться от стены, подходить к Лухану и предлагать где-нибудь посидеть – не уверен, что сможет. Сехун не уверен, что вообще сможет сказать хоть слово. Прощаться сложно, всегда сложно. Лухану и не хочется. Он миллиарды раз прогонял перед сном – ненамеренно, это всё память-стерва – вид из окна, где светофоры палили красным сквозь дождь, а по грязным полоскам пешеходного уходил Сехун. Как он исчезал за углом здания агентства недвижимости, и тут же хотелось броситься вслед, налететь со спины, обнять так, как никогда никого больше не смог бы, схватить за руку и, даже если бы было сопротивление, увести обратно на седьмой. Он миллиарды раз пытался заглушить в своей памяти взгляд растерянный и настолько захваченный болью, но лишь курить начал больше и спать меньше. Он миллиарды раз хотел набрать всё ещё на быстром наборе номер, и даже если бы его слушал только автоответчик, всё равно, сказал бы многое – не лживое «жаль» или «так будет лучше». Он миллиарды раз представлял, что они столкнутся случайно – например, в полдень, покупая чай в одном магазине, и всегда знал, что уж точно молчать не будет, уж хотя бы на подобие дружеской беседы его хватить должно, верно? Он миллиарды раз хотел всё вернуть. И если они вновь простятся сейчас – судьба не дура, на третий шанс не раскрутишь. – Может, поговорим? А голос хриплый, чертовы крепкие. Сехун, пару мгновений помедлив, кивает, да, наконец, от стены отталкивается и делает пару шагов вперёд. – Что, прямо здесь? Разговор такой, что да, лучше без лишних ушей. Даже если им просто захочется вспомнить школьные будни – лучше без лишних ушей. – Может, поедем ко мне? Сехун кивком головы соглашается и думает, жаль, не как в старые добрые – просто взял за руку, вызвал такси и поехали, без вопросов и предложений. Но сейчас такси вызывать нет смысла – до дома Лухана пути полчаса, вниз по улице, параллельной набережной и потому более тихой. Но Лухан вызывает. А уже поднявшись на шестой, понимает, что оставил пачку сигарет где-то на заднем сидении, случайно, из кармана выскользнула. Но это неважно, наверное. Сехун разувается и топает босыми пятками в комнату, что тут одна в наличии, где включает ночник и разваливается спиной на диване, перед этим учтиво кивнув Лухану на кресло напротив. Как в старые добрые, вот только Лухан не в кресле устраивался, а на бедрах, что в темных узких джинсах. Курить хочется так, что сосет под ложечкой и пальцы трясутся на кончиках – спишем на нервы, Лухан уже года три мечтал вновь увидеть Сехуна в своей квартире. Таким же наглым, на диване в промокшей кожанке, но без этой тишины саундтреком, что совсем абсолютная, ведь часы только на кухне – по ночам их тиканье раздражает. Лухан не знает, с чего начать. С чего начать, не знают оба. Но кому-то же надо. – У тебя всё ещё счастливый галстук на лампе… серьёзно? Лухану смешно становится – Сехун мастер обращать внимание на мелочи, мелочи, мелочи. Он, может, ещё своим взглядом внимательным углядит фото у компьютерного стола, что банданой с one piece скрыты, или, может, паучка, приклеенного к стене крест-накрест скотчем (пауков бояться – это нормально, ну правда), или, может, компашку лекарств от вечных простуд, что у зеркала гурьбой. Или то, что абажур ночника с кружочками – наклейки с бананов, – и эти самые кружочки на щеках Лухана тенями расположились, словно ямочки. Или то, что Лухан разглядывает теперь собственный потолок на предмет счастливого галстука на лампе – и его глаза такие темные, такие… напротив своих бы эти темные. – Как замечательно мы разговариваем! Наш лучший разговор, серьезно, – прорывает тишину искрящийся иронией голос Сехуна, и Лухан тут же вздрагивает. – Я мысли читать не умею, ты тоже, так, может, откроем рты и реально поговорим? – И правда, лучший наш разговор, – в тон отвечает Лухан, хотя ему острить не хочется, ну правда, настроение не то. А у Сехуна весь запал кончился, серьезно, дыхание перехватывает от того, как всякая ересь в голову лезет. Ересь не саркастическая, не для подколоть и посмеяться. Ересь такая, что лучше бы её никогда вслух словами не выражать. Сехуну начинает казаться, что говорить ничего и не надо – повернув голову вправо, он видит, как Лухан губу нижнюю нервно закусывает и пальцы в замок сжимает, а ещё взглядом стену сверлит, может, до соседей просверлить хочет и свалить отсюда, из этой атмосферы? Сехуну начинает казаться, что можно и без всяких слов всё решить – нет, правда, он скучал, Лухан, может быть, тоже, ведь галстук под потолком школьный, сехуновский, да и температура в комнате подскакивает до жарковатой, ведь наблюдать за Луханом чревато сбитым собственным дыханием. Сехуну начинает казаться, что если он сейчас просто скатится с дивана на пол и тем самым переползет на худые колени и кресло – его не оттолкнут и ни слова не скажут. Сехуну начинает казаться, что быстрый растерянный взгляд дает добро. Сехун и правда скатывается с дивана, для начала плюхаясь на пол задницей, и заходится смехом – не по плану, но, черт, больно и глупо и, черт, почему-то смешно до слез. Лухан – глупец, с места вскакивает, непонимающий, сдерживающий улыбку. Сехун давится смехом и так и смотрит со своего положения в глаза темные снизу вверх, а потом поднимается на локтях без – нет, спасибо, не надо – помощи и садится напротив, сгибая ноги в коленях. – Не угостишь сигаретой? – вдруг спрашивает Лухан, неожиданно, не в тему и глядя прямо в глаза. – Плеваться будешь, ментоловые. – Не буду. Сехун улыбается, заслышав в голосе нотки упрямости, и выуживает из кармана наполовину пустую пачку, белую с голубым и зажигалкой внутри, бонусом. Вот только протянуть руку вперед не успевает – Лухан уже близко, глаза темные четко напротив и ладонь на плече жжется воспоминанием. Школьники глупые, курили впервые, и точно так же просьба, за ней долгий взгляд, ладонь на плече и поцелуй неловкий десертом. Сехун десерты всегда любил – тянется ещё ближе первым, привставая немного на колени и призывая Лухана повторять и следовать. Заменять разговоры действиями у них всегда получалось тоже очень неплохо. У Лухана губы осторожны настолько, что Сехун невольно – что поделать, воображение – представляет себя куклой в роскошном платье с множеством бантиков и всяческой дряни, он не разбирается в платьях. Представляет себя куклой, потому как Лухан его, словно самое драгоценное, в своих ладонях держит. Глаза темные, отстранившись, распахиваются, и Сехуну, как в старые добрые, подколоть хочется, но, знаете. Сехун молчит и выдерживает долгую игру – смотреть в глаза друг друга, не моргая почти, – а после поднимается на ноги, мягко ладони со своих плеч скинув, и на балкон кивает. Лухан встает следом и легко ловит пачку, кинутую не глядя через плечо. А Сехун – зараза, резво проскакивает на балкон, дверь захлопывая и удерживая, не пуская к себе, и только и слышен громкий смех за стеклом. Лухан, кажется, слова нужные, наконец, нашел – начать стоит с того, что боже, почему у тебя такой вредный характер, это лечится вообще? Прощаться сложно, всегда сложно. Прощаться… давай не будем?