Ночь в тоскливом октябре

Поэтому я задрал морду и завыл. Он не обратил внимания, и никакого значения это не имело. Просто – хорошо повыть, когда ты в отчаянии. «Ночь в тоскливом октябре» Р. Желязны

Слова хотят быть произнесёнными. В пылу ссоры или наедине с собой, топя в шуме толпы или роняя в пустоту, слова, как капризные любовники или тихие гости, приходят, срываются с языка, падая в реальность. Энергия слов, их особенная магия, затухает с последним гаснущим отзвуком, но будет существовать до тех пор, пока кто-то ещё будет помнить о них. Некоторые из слов устаревают, ветшают, истрёпанные миллионами болтливых ртов, вымарываются временем или блёкнут, как бумажный ломкий лист на солнце. Громкие, вроде «надежда», «мир», «покой» вылиняли уже давно, когда «голод» и «бомбёжка» цепляются рваными чёрными краями за ткань бытия, отвоёвывая себе место в новом мире. Дерек был окружён полной тишиной столько, сколько себя помнил, хотя Лора утверждала, что в раннем детстве он трещал без умолку обо всём на свете. Он ненавидит термин «слабослышащий» или «глухонемой», что ещё хуже, так как это автоматически означает сочувствие и отношение как к калеке или тормозу. До начала гражданской войны Дерек Хейл, сын председателя совета Бикон Хиллс, считался хорошим стрелком, но из-за отсутствия слуха не мог быть отправлен на границы штата вместе с остальными бойцами и семьёй; вместо этого он находит себе применение на заводе по производству взрывчатки, а по выходным чинит дышащие на ладан автомобили. Мало кто захочет взять к себе в отряд стрелка, которому команду «огонь» нужно показывать карточкой, даже Шериф аванпоста Бикон Хиллс, прилично сдавший в последнее время старик, не допустил бы такого. Единственным местом, где Дерек мало-мальски чувствует себя нормальным, является городская Библиотека, старая, ещё 40-х годов постройки, с высокими потолками и тяжёлыми деревянными конторками, покрытыми толстым слоем пыли. С момента первых бомбёжек в 2001 здание растеряло половину стёкол, большая часть книг и архивов пошла на растопку в зиму, когда вырубили остатки лесов, но что-то ещё сохранилось, и это «что-то» хранили, как могли. Мысль о том, что уже октябрь, и скоро нужно будет снова искать топливо, приводит в ужас. Едва смыв с себя пороховой налёт, Дерек торопится именно сюда, погружаясь в чтение и становясь почти таким же, как и посетители Библиотеки. Библиотека — местный островок спокойствия и тишины среди их личной Хиросимы, куда стекаются все, от мала до велика. Дочитав последнюю страницу, Дерек кладёт на конторку «451 градус по Фаренгейту», в котором не достаёт почти половины листов и переплёта, и выжидательно смотрит между книжных рядов — работник библиотеки ровняет корешки книг на полке и оборачивается, будто чувствуя его взгляд лопатками. Молодой парень, совсем мальчишка, наверное, из тех, кто приехал на прошлой неделе обозом с продовольствием из Сакраменто — белая старомодная рубашка вправлена в брюки, небрежно закатанные до локтя рукава открывают предплечья, увитые татуировками. Дерек несколько минут думает, за какие богатства этот франт раздобыл столько относительно чистой воды и мыла, чтобы выстирать рубашку до ослепительной белизны, и снова смотрит на его руки — тонкие ниточки нанизанных слов вьются от запястий, огибая выпуклые косточки, и скрываются под рубашкой. «Когда у нас в доме разверзаются глубины ада, то, по крайней мере, они разверзаются с шиком и блеском», — Дерек незлобиво фыркает, узнавая в неровных скачущих буквах Желязны. Заметив его интерес, парень усмехается и прикасается пальцем к губам, будто прося тишины. На беззащитной шее, прямо под горлом, читается полустёртое «Когда не знаешь, что сказать, лучше всего говорить прямо». Дерек понятливо кивает — чего-чего, а тишины у него в избытке. «А вторая половина есть?» — пишет он на клочке бумаги, который всегда носит с собой; там же мелькают карандашные надписи о насущном, вроде «свечи зажигания VS III», «консервы» и «бензин, 5 галлонов». «Попробую поискать», — пишет в ответ библиотекарь, вынув из его пальцев карандаш, и хитро смотрит из-под ресниц, будто ждёт чего-то. «Меня зовут Дерек», — Хейл откладывает карандаш и придвигает к парню, но тот роется в конторке и достаёт простую шариковую ручку, которых Дерек не видел уже лет десять. «Я Стайлз», — царапает парень, и Дерек не может сдержать улыбку. Дерек может оценить иронию ситуации: Стайлз — единственный человек, с которым ему действительно бы хотелось поговорить. Дерек даже может это делать — он ещё смутно помнит, как звуки складываются в слова, как перекатываются на языке тягучие гласные, но Стайлз не может. Стайлз отлично слышит, но по какой-то причине напрочь лишён способности говорить. У Стайлза большой рот, из тех, которые обычно называют «говорливыми» (опять же, ирония!), светлая кожа и татуировка на лице — хаотичный набор строчных и заглавных букв, сбегающий к виску, словно кто-то проверял, хорошо ли работает печатная машинка. Его немота нисколько не мешает ему общаться — выразительной мимикой, жестами, взглядами — а переписываются они столько, что Дереку приходится чинить затупившийся карандаш целых три раза. И пахнет от него терпко-сладко, книжной пылью, только что высохшими чернилами и парковой осенью, как когда-то давно, пока деревья ещё стояли нетронутыми. Дерек возвращается в свою крошечную комнату-коморку под крышей поздно и подключает коммуникатор к сети, заметив, что огонёк сети горит почти без перебоя. Лору перебросили в аванпост на границе с Невадой, в самую гущу событий, но она почти всегда находит время поболтать с братишкой, если, конечно, не отстреливает повстанцев, сидя в окопе: BigBadWolf: Как вы там? Слышал, у вас последние дни жарко. Lora-stalker4563: привет, братишка! Жара, и не говори! Вчера были в рейде, чуть не схлопотала пулю в плечо, отделалась царапиной. Питер передавал привет, его отправили в аванпост рядом с Фриско, до вас рукой подать! Ты как сам? BigBadWolf: Нормально, вкалываю. Познакомился тут кое с кем. С парнем из Библиотеки Lora-stalker4563: охренеть, хорошо живёшь! завидую, большой Ди, я сто лет не трахалась, разве что повстанцы имеют мозг на постоянной основе. тебе он нравится, м? Дерек закуривает, впервые за день, и крепко затягивается, размышляя, так ли он хорошо различает симпатии от банального желания потрахаться на фоне конца света. BigBadWolf: Ещё не понял, но, кажется, да, он мне нравится. BigBadWolf: Стайлз. Его зовут Стайлз. Даже через час, торопливо проглотив скудный паёк, Дерек лежит в кровати прямо в кожаных рабочих штанах и крепко просоленной потом майке, но никак не может перестать улыбаться, глядя в расползшийся трещинами потолок, где тает густой табачный дым.

***

Их со Стайлзом общение-переписка продолжается неделю — Дерек частенько засиживается в Библиотеке до темноты, читая раздобытого Стайлзом Желязны, почти целого, с чуть тронутой огнём обложкой и пометками на полях. Лора связывается с Дереком однажды, и то на бегу. Lora-stalker4563: ты сказал, его зовут Стайлз? тут есть архивы и старые фотографии, но скан негде сделать. выслала с ближайшим обозом, жди. не могу сейчас говорить, нас вызывают. «Наступает осень. Умирает трава», — выведено чернилами на обратной стороне ладони Стайлза, когда тот касается плеча Дерека - тот опять засиделся. Хейл легко улыбается и накрывает её своей ладонью, поглаживая витиеватые буквы указательным пальцем. Кожа Стайлза сухая на ощупь, и почему-то напоминает старые книжные страницы. В рюкзаке своего часа дожидается передачка от Лоры, завёрнутая в старую газетную страницу, но у Дерека находятся дела поинтересней. «Не хочешь зайти ко мне на чашку кофе?» — это глупо, но Дерек всё равно подсовывает записку парню под локоть, ожидая отказа. Стайлз сосредоточенно кивает, решаясь, и лукаво улыбается. Они торопятся по лабиринтам улиц, залитых сумеречной октябрьской серостью, вокруг пляшут призрачные тени от редких фонарей, над головой тяжело дремлют громады цеппелинов, чьи раздувшиеся туши заслоняют собой город от бомбардировки. Дерек хватает Стайлза за руку и тащит за собой, вперёд, за хлипкую полусорванную с петель дверь подъезда, минуя замусоренную лестницу с хлипкими перилами, под самую крышу. Коммуникатор мигает красным огоньком принятого сообщения, сквозь частично закрытое фанерой окно проникает бледно-лимонный фонарный свет, рассыпаясь по комнате неровными многоугольниками. Дерек хотел бы слышать шорох простыней, сдавленное мычание Стайлза, отдающееся вибрацией в кончиках пальцев, но вместо этого чувствует горячее дыхание, оседающее на коже плеча. Пальцы, щедро смазанные техническим маслом, влажно скользят по внутренней стороне бёдер, оставляя тускло блестящие следы. — Ст'-с-с, — на пробу тянет Дерек, выцеловывая изгибы рёберных дуг и мягкий вздрагивающий живот, по которому змеятся буквенными лентами цитаты из книг, царапает нежную кожу отросшей щетиной. Обнажённый Стайлз мечется под ним, жмурится и приоткрывает рот, мотая головой, не желая слышать ни слова, но Дерек не может остановиться. — Ст'а-а-айлз, — увереннее зовёт его Дерек, чувствуя, как дрожит его собственное горло, как вибрируют непривычные к звукам связки, ведь, когда ты окружён тишиной, проще всего молчать. Сердце захлёстывает тоской и такой нежностью, что, кажется, оно сейчас разбухнет до предела и с треском лопнет, хлынет горлом наружу, дымясь свежей кровью. — Ста-айлз, — рвано выдыхает он, крепко сжимая лицо Стайлза в ладонях, и смотрит в широко распахнутые глаза, в которых колотым янтарём стынет запредельная горечь. Стайлз вырывается из его хватки, как загнанный зверь из капкана — зло, из последних сил — и прячет пунцовое лицо в подушке, закусив губу, когда Дерек двигается в нём размашисто, раздвигая узкие бёдра до предела. Бледные пальцы впиваются в плечи Дерека до боли. Стайлз болезненно изламывается в пояснице, обхватывая его бока ногами, и кончает, пачкая их животы горячим семенем; его кожа пылает сухим жаром жжёной бумаги, и этот незримый едкий дым оседает в лёгких. Внутри всё полыхает огнём, внутренности и мышцы скручивает жаркой судорогой, и Дерек зажмуривается до чёрных дыр вселенского масштаба перед глазами — теперь он понимает, почему французы называют оргазм «le petit mort». И правда, мозг на секунду будто умирает, корчась в агонии. Дерек обнимает ослабевшего Стайлза, оставляет на его щеке влажный поцелуй — «я сейчас» — и скатывается с кровати в душевую: он со вчерашнего дня набрал полную бадью дождевой воды для умывания. Дерек смотрит на себя в зеркало, испещрённое трещинками в амальгаме, и глупо усмехается, смачивая полотенце. Вчера утром он неплохо загнал кое-какие вещи, оставшиеся от родителей, чтобы обменять на дефицитные продукты вроде шоколада и маленькой бутылочки коньяка, который можно добавить в кофе. Точно, кофе. Когда Хейл возвращается, то застаёт пустую разворошенную постель и выпотрошенный архивный альбом Библиотеки, выплюнувший глянцевые прямоугольники фотографий на пол. В воздухе витает тонкий знакомый запах книжной пыли и чернил, забивая носоглотку и отдаваясь в желудке предательским холодком. Дерек опускается на колени и трогает пальцем почерневшую от влаги и времени завитушку «2001» на обложке. С первой же страницы на него с острой лукавой улыбкой смотрит его Стайлз, очерченный строгой чёрной рамкой. «Стайлз Стилински, городская библиотека Бикон Хиллс, 1981-2001г», — написано на обороте. Он беспомощно оглядывается и проверяет коммуникатор. Lora-stalker4563: Ди, Питер мёртв, Фриско в руинах! Ответь мне, по радио объявили бомбёжку Бикон, дуй в убежище! Ты слышишь меня? Ответь, Дерек, мать твою! Воздух, кровать, пол — всё гудит, наверное, надсадно воют сирены, лампочка над входом в комнату зажигается тревожным алым и перегорает, искря. Дерек отключает коммуникатор и бессильно опускается на кровать, зарывается лицом в подушку, в которую ещё каких-то двадцать минут назад вжимался влажной щекой Стайлз. Нет сил раздумывать, кем был Стайлз, и почему он выбрал именно его, нет сил добираться до убежища. Потому что иногда слова произносятся последний раз, чтобы навсегда кануть в забвение.