Опасный метод

Ему ничего не стоило заметить и догадаться обо всем раньше, но Алукард по-вампирски слишком полагается на кровь, чтобы утруждать себя обычной наблюдательностью. И вот… – С Викторией творится что-то странное, – говорит Интегра со вздохом. – Что ты об этом думаешь? Но как бы ни был Алукард погружен в себя и занят своими запутанными отношениями с вечностью, хозяйку – и сказанное, и повисшее тревожной тишиной в воздухе – он слышит и понимает всегда. Речь идет именно о вампирах, и дело касается вампиров – иначе она решила бы проблему сама. Она расстроена, страшно расстроена, и встревожена – поэтому хмурится и курит непрестанно. Ей нужна помощь и… поддержка, как ни смешно, поэтому она не приказывает. – Мне кажется, она так и не оправилась… – продолжает леди Хеллсинг, но слова обрываются горькой паузой. – Наверное, надо было… Вампиру достаточно сосредоточиться всего на мгновение, чтобы поймать за хвост нужное воспоминание. Это произошло около года назад. На редкость неудачное задание – по чьим угодно меркам, кроме самого Алукарда, наверное. Люди что-то напутали, и вместо новообращенного юнца, успевшего ополоуметь от переполнившей его крови, пьяного незнакомой темной силой, Полицейская встретилась с его хозяином – опытным и осторожным хищником, пережившим как минимум две последние войны. Тогда Серас выжила и даже победила, но собственная природа подвела вампиршу, без колебаний расплатившись за выигрыш вампирским золотом – душой рыжего наемника. Единственным, как оказалось, богатством Виктории, хранимым пятьдесят лет. Тогда же Полицейская впервые выпила врага досуха. А после заперлась на неделю в своей комнате. Интегра пыталась что-то сделать – поговорить, утешить, но, кажется, непривычная роль так и не удалась ей: доброта их хозяйки имела мало общего с необходимой тут душевностью, часто свойственной и не столь великодушным и благородным женщинам. Сам же Алукард попросту решил, что время, выжигающее и горе, и радость, сотрет и эту беду, однако не учел, что одна беда нередко притягивает новые, куда худшие несчастья. После окончания короткого траура, Виктория с удвоенным пылом принялась за работу. До сих пор ее едва ли можно было назвать жестокой или кровожадной, скорее просто исполнительной: уничтожение вампиров – рядовых вампиров – так и не стало для нее «делом чести», каким было для Алукарда. Теперь же все изменилось: Серас не просто выполняла задание, она дралась за каждую смерть, отвоевывала каждую каплю крови, вырывая свои жертвы не только у солдат, но и время от времени у самого хозяина. Однако Алукард не возражал – совсем напротив – был доволен: месть была делом благородным, а дракулина, отринув последнюю робость перед своим вампирским существом, все быстрее набиралась сил, все смелее шла в ночь... И вот теперь оказалось, что он упустил момент, когда Серас пошла слишком быстро и ушла чересчур далеко, утратив хрупкое равновесие между зверем и человеком в себе – обычное, впрочем, дело, когда речь идет о вампирах. Она еще держалась, сама не понимая, за что и зачем, но уже облизывала пересохшие губы, оказываясь рядом с людьми, нервно ощупывала языком удлинявшиеся клыки и жадно провожала смертных голодным, горящим взглядом. Не заметить было нельзя, с запоздалой досадой признает Алукард, – и Интегра заметила раньше него. И конечно, догадалась, что произойдет дальше, и перед каким выбором это ее поставит. – Я не могу ее потерять. По крайней мере – не так, – подводит леди Хеллсинг итог их странному разговору, в котором умолчаний больше, чем слов. – Чего ты хочешь от меня, хозяйка? – он знает – чего, иного и быть не может, но многолетняя привычка к приказам заставляет его задать вопрос. – Лучше я сперва скажу, чего я не хочу. Я не хочу, чтобы она сошла с ума. Я не хочу, чтобы она погибла. Я не хочу, чтобы она убила кого-нибудь из людей. Ты ее хозяин – найди выход. Если будут нужны печати… – Ошейник волкодава на комнатной собачке. Не поможет. А ты, оказывается, привязалась к Полицейской, Интегра… Домашние вампиры – кто бы мог подумать! – твоя единственная слабость, – усмехается Алукард и с удовольствием наблюдает, как ярость искажает лицо хозяйки – совсем как прежде. Сколько уже лет назад?.. – Зато ты, насколько мне известно, поспешил избавиться от подобных слабостей! Есть чем гордиться, не так ли? – почти шипит она, и слова обжигают сильнее освященного серебра: он и правда сумел ранить ее, раз она напоминает ему о таком, а не отделывается обычной полушутливой угрозой. – Пока я жива, все мои слабости останутся со мной! * * * До объяснений и предупреждений Алукард на сей раз не снизошел, однако пить врагов Серас больше не давал, всегда оказываясь на долю секунды быстрее. Она злилась, щелкала зубами, но тоже молчала – угрюмо и упрямо. По крайней мере, вампир надеялся, что она понимает – ее диета вовсе не случайна. Он следил за ней, раз за разом уводил подальше от людей и искушений, но если бы Интегра потребовала объяснить, что именно он задумал, Алукард не нашелся бы с ответом. Он слишком хорошо знал, что будет – должно быть – потом и куда лежит путь Серас: все дальше, все глубже во тьму, падение до самого дна, с которого через долгие века только и можно было начать медленный и мучительный путь наверх. Довольно призрачная надежда – люди убивали немертвых, заблудившихся в кровавом тумане и себе самих всегда раньше, чем для чудовищ начинал мерцать свет какого-то нового смысла. Хуже – даже Алукард за шесть сотен лет не встречал никого, кому удалось бы победить свою природу. И в каком аду распадался бы он сам на миллионы воль, если б не Абрахам ван Хельсинг?! Люди, все люди! С них все начинается и ими же и заканчивается. И ничего здесь не изменить, не победить никак, если только не влезть в чужое нутро и снова не перебить всех там застрявших. Но даже для его «везде и нигде» это было слишком. А может, просто протянуть время ради Интегры, до того дня когда не будет уже никаких слабостей, смысла и причин, а потом оставить Серас ее собственной судьбе, воле и выбору?.. Но в ту ночь, когда на краю его сознания забилось трескучим надоедливым мотыльком голодное упорство Виктории, выслеживающей в угольных тенях парка какого-то припозднившегося солдатика, спешащего в казармы, Алукард понял, что не может позволить проиграть – ни себе, ни ей. Похоже, жажда и помутившийся рассудок лишили Викторию всякой осторожности: она не почувствовала приближения хозяина, хотя он выступил из тени прямо у нее за спиной. Алукард наблюдал некоторое время, как Серас, застывшая будто изваяние, ощупывает взглядом неуклюжую человеческую фигуру, спотыкающуюся в темноте, чувствовал, как раздуваются ее ноздри от резкого в ночном воздухе запаха пота, крови и курева, как скользит язык по враз пересохшим губам, как растекается оглушительный дух крови от нее самой – о Хеллсинги, неужели донорской кровью можно так напиться?! И ждал, что она все же совладает с собой, передумает и уберется в подвал. «Уходи», – наконец безмолвно приказал он. Вампирша вздрогнула, дернулась и медленно двинулась вслед за человеком. В первую секунду она, кажется, даже не узнала его… того, что выплюнула ей в лицо темнота – и взвизгнула, вырываясь из стальной хватки. Неудивительно – оскалился сотнями пастей клубящийся мрак – такого ей он не показывал. Ужас и узнавание заметались по лицу, Серас снова забилась в тисках, но Алукард лишь сильнее сжал пальцы – кости хрустнули, и звук выдернул его самого из водоворота ярости – это не враг! Пока еще нет. Она все-таки извернулась, попыталась ударить коленом в пах – нелепо и по-женски. И очень вовремя – теперь-то он понял, чем можно заменить убийство! – Против жажды крови, Полицейская, – сообщил Алукард, вздергивая Серас за руки и пригвождая к ближайшему дереву, – очень помогают сильные чувства. И сильная боль. Что выберешь? Ничего. В горящих багровым огнем, переполненных ненавистью и страхом глазах, не было ни тени понимания и покорности. – Отпустиии!.. – только и взвыла Виктория, почувствовав, как затрещала ткань форменной юбки. Острые зубы клацнули в дюйме от щеки – Алукард только рассмеялся. – Сейчас я своей крови тебе не предлагал, дракулина! Она снова щелкнула зубами, на сей раз уже точно целясь в горло – и снова промахнулась. Он дал ей пощечину свободной рукой – совсем несильно, все еще надеясь привести в чувство – но в ноздри тут же ударил запах горячей, пусть уже и не совсем живой, но все еще не-мертвой крови. Проклятье. Алукард навалился, раздвинув бедрами ноги в драных вдрызг чулках, придавил извивающееся тело к стволу, уперся лбом в покрытый холодной испариной лоб. – Тогда выберу я, – он слизнул с рассеченной губы Виктории горьковатую, как у всех вампиров, кровь. Она оказалась девственницей, спустя пятьдесят лет, черт бы ее побрал! Узкой и очень сухой. Это было смешно – и Алукард смеялся, впечатывая ее в древесную кору, – и почему-то горько. Он слишком давно не имел дела с вампирами, и теперь безнаказанность мести и страсти опьяняли его сильнее запаха пролитой девственной крови. Срастутся переломанные запястья, треснувшее ребро, заживет ободранная в кровь спина – и даже еще больше; все, что прикажут ему самые дикие фантазии, поправимо. Он же привык к людям, а люди хрупки, как стекло, поэтому любовь нельзя мешать с гневом, нельзя было и помыслить оставить такие отметины на горячей и смуглой коже… Но у несмерти свои радости, напомнил себе король нежити, а значит – вперед, вперед, вперед! – плевать, что кто-то может увидеть и услышать все это – солдаты, прислуга, да хоть сама Интегра Хеллсинг! – пока тугая пружина – тело под ним – не станет вновь хрупким, мягким и беспомощным, огненная радужка не вылиняет обратно в голубой, не потекут из глаз соленые слезы, не забьется бабочкой в кулаке «Больно, мне больно, больно… пожалуйста, хватит!» Алукард отпустил изувеченные запястья, подхватил уже покорную, обмякающую Серас под ягодицы и замедлил движения, прислушавшись к ее мыслям (если только можно назвать этим словом подобный хаос!). Ей не нравится, ей больно, ей страшно и она хочет лишь одного – чтобы все, наконец, закончилось. И никаких людей, никакой охоты, никакой крови в ее голове. Все правильно, снова рассмеялся вампир, все правильно. А Виктории осталось потерпеть совсем немного – пока он не получит свою маленькую награду. * * * Алукард с нетерпением ожидал, что же последует дальше, и был готов практически ко всему: новой попытке перегрызть ему горло, отравлению святой водой, еще одному трауру за запертыми дверями и даже крайне неприятному разговору с Интегрой. Весь следующий день Серас не было видно, а значит, выбор был сделан именно в пользу добровольного заточения: не слишком эффектно, но, пожалуй, несколько умнее всего остального. Ближе к ночи Алукард толкнул дверь ее комнаты, против ожидания оказавшуюся незапертой. Он рассчитывал найти Викторию в гробу или спрятавшейся в самом темном и дальнем углу, однако она, как ни в чем не бывало, в теплом голубом халате сидела с книгой в кресле, подобрав под себя босые ноги. По правде сказать, рваная форма, так и незалеченные наливающиеся чернотой синяки и судорожные рыдания встревожили бы его куда меньше. Серас неспешно закрыла и отложила книгу, подняла прозрачный взгляд на хозяина и наконец спросила. – Почему вы не убили меня? Проще всего было сослаться на слова Интегры, но это была бы даже не половина правды. – Я не хотел тебя убивать, Полицейская. А ты хотела умереть? Она покачала головой. – Не знаю. Нет, наверное. По крайней мере, не вчера. Но сейчас я думаю, что это не худший выход. Зато теперь я поняла, почему вампиры часто… рады, когда мы… Лучше уж так, чем просто сходить с ума. – Думаешь, другого пути нет? – Вы сами всегда говорили, что другого пути нет, – Виктория смотрела требовательно, почти обвиняюще. – Если только не считать сильных чувств. И сильной боли, – она криво усмехнулась, и Алукарду показалось, что он глядится в зеркало. – Все-таки услышала? Хорошо. – Скоро у нас не будет никаких сильных чувств. И «Хеллсинга» больше не будет. Леди Интегра говорит… Алукард ненавидел то, что говорила об этом леди Интегра. А будущее ненавидел еще сильнее. – Ненависть тоже сильное чувство, Полицейская. Если она решит убить его, ей очень долго будет не до людей. Как минимум пару веков. Некоторое время Серас смотрела на него с обидным недоумением. – А что собираетесь делать вы сами? – В этом мире для меня всегда найдутся развлечения, – ухмыльнулся Алукард. И подумал, что смерть, вероятно, – самое стоящее. Разговор этот, всколыхнувший со дна немертвого сердца мутное тяжелое беспокойство ему совершенно не нравился. Серас остановила его в полшаге от двери. – Я хотела спросить еще... Это так всегда бывает, – она слегка покраснела, – как будто в тебя битого стекла насыпали? – Нет, – к собственному удивлению, Алукард почувствовал себя уязвленным. – Не всегда. Он шагнул обратно, навис над креслом, обтекая взглядом короткие растрепанные волосы, плеснувшийся вдруг страх в распахнутых глазах, метки того, старого, укуса на белоснежной шее, мягкую тень в глубоком вырезе халата, небрежно завязанный пояс и круглые розовые коленки. Потом аккуратно приподнял ее лицо за подбородок и коснулся прохладных губ губами. – Обычно, Полицейская, все бывает совсем иначе. И тут ему захотелось показать – как именно. * * * С этого дня он уже не выпускал Серас из виду. Удостоверившись, что она не желает и не будет его ненавидеть, Алукард решил, что может заставить Викторию любить его, пусть бы и самой простой и грубой любовью, и принялся изнурять ее тело неутомимостью и изобретательностью немертвой страсти. Серас покорялась, плавилась в его руках, как воск, – не без охоты и робкой нежности, он чувствовал, но и этого казалось мало: ему хотелось высечь из нее хотя бы искру энтузиазма сродни его собственному, стереть из ее разума память о крови Бернадотте и заставить заткнуться все голоса, твердившие его дракулине о новой крови. От вампирского бесстыдства, кажется, ходил ходуном весь особняк. Прислуга натыкалась на них постоянно – в коридорах, под небрежно наброшенной тьмой, в холодных гостевых комнатах, в злосчастном парке, ранним утром и поздним вечером, до и после заданий. Алукард улыбался – довольно и даже чуть приглашающе очередной округлившей глаза и побледневшей горничной, но догадывался, что никакие клыки не удержат обитателей особняка от сплетен. И ждал, когда о происходящем наконец заговорит леди Хеллсинг. * * * – Ты нашел довольно необычный выход. Признаться, такого я от тебя не ожидала, – улыбается Интегра. Алукард настораживается: не прячется ли в словах хозяйки тень ревности или гнева. Но нет, кажется, она и правда довольна. – Почему же? – осторожно спрашивает он наконец. – Я привыкла к тому, что ты решаешь проблемы более… радикальными методами. Поэтому и оговорила условия сразу, – в строгом и спокойном взгляде Интегры сейчас нельзя прочесть ничего. Знает? Или не знает? Леди Хеллсинг всегда искренна до прозрачности. Леди Хеллсинг непредсказуема. Алукард все еще ждет вспышки ярости или гневной отповеди, но дожидается лишь того, что хозяйка поднимается из своего кресла, проходится по комнате и замирает у него за спиной. – Ты отдала приказ, так чему удивляешься? Интегра зарывается пальцами в спутанные черные пряди, и позвоночник сотрясает сладчайшая дрожь – как всегда: пятьдесят, сорок, десять лет назад. Искушение распасться на клочья тьмы и перестать, наконец, быть огромно, но Алукард вновь предпочитает горчащее «здесь и сейчас» блаженному «везде и нигде». – Глупый вампир, – склоняясь, шепчет леди ему в макушку. – Ты слишком долго жил с людьми, слишком привык защищать… нас. Ставить привязанность выше справедливости – так по-человечески. – Ты делаешься сентиментальной, Интегра. С чего ты взяла, что я не сделал бы иного выбора, будь у меня полная свобода действий? – усмехается Алукард, думая о том, что от старости и верно никуда не сбежать, никому и никогда, даже его хозяйке, прежде всегда – что бы ни происходило с ними – помнившей, что он – чудовище из чудовищ. – Твоей свободы было достаточно, чтобы поступить по-настоящему жестоко. Но ты выбрал другое, – отвечает Интегра. Знает. Она все знает. Алукард мгновение раздумывает, не спросить ли откуда, но это не Серас, тут он уверен, а значит – неважно. – Ты сделал все правильно, – голос хозяйки звучит мягко и печально. – Она хорошая девушка. К тому же, скоро тебе самому понадобится кто-то, кто… стоит твоей привязанности и защиты. Вам будет легче… так. А я буду знать, что никто из вас не остался один. Смех скребется в горле, и Алукард рад был бы посмеяться над собой, раненым собственным обоюдоострым оружием, и над своей старой хозяйкой, но не может. Он не любит думать и говорить о будущем, но сейчас, когда выбора нет, понимает, что, возможно, Интегра права. И похоже, он действительно слишком многого набрался у людей. * * * Потом Алукард спускается в подвал, в комнату к Серас. Она все еще спит, по-прежнему цепляясь за давно чужой ей распорядок дня, хотя уже минула полночь. Он отодвигает крышку: Виктория лежит, по-детски подложив ладони под щеку, в теплой желтой пижаме – обычная девушка, если б только обычным девушкам случалось спать в гробах, запрятанных в глубоких подвалах. Человеческого так много, что, кажется, от нее веет сладким уютным теплом. Алукард склоняется над гробом, в тщетной надежде вдыхает глубже холодный подвальный воздух. Дрожат в полусне ресницы – Серас тоже чует его, улыбается и бормочет: «Хозяин». Алукард подхватывает ее на руки, она обнимает в ответ, прижимается, так и не открывая глаз, прихватывает губами кожу на шее – все-таки целует, не кусает. Он не раздумывая, что это – приглашение или просто часть нежного сна его дракулины, сдергивает с нее пижамные штаны и трусики и несет к креслу. На сей раз – Алукард удовлетворенно ухмыляется – его гордость не страдает: Серас влажная и все-таки теплая – теплее, чем должен быть вампир. Она тихо стонет от прикосновений, но так и не открывает глаз, не открывает даже тогда, когда Алукард сажает ее на колени, лицом к себе, лишь прижимается крепче – роскошной грудью, всем теплым гибким телом, когда он входит в нее, – и снова стонет. Они движутся неспешно, с сонной леностью, растекающейся от Виктории и переполняющей эту комнату. Серас так и не открывает глаз – целует на ощупь, выстанывая имя – «Алукард», бездумно скользит ладонями по плечам и спине: не то неловкая ласка, не то попытка опереться на что-то незыблемое в качающем ее бескрайнем море времени. Невидимые теплые волны несут их, и Алукарду некстати вспоминается, что море для вампира – дорога в ад. «Но мы еще поплаваем, – обещает он и, пусть она и не видит, улыбается ей. – Виктория Серас».