Маргарита.

Фран посмотрел на нее совершенно равнодушно, безо всякого интереса и спросил скорее для поддержания беседы: - А какое было твое детство, М.М? Она поерзала на стуле, закусила губу, сжала ножку бокала пальцами (еще немного и он треснул бы), улыбнулась натянуто-криво и пробормотала: - Самое обычное, знаешь. В зоопарк по субботам, в кино по понедельникам, в кафе за чашкой кофе с матерью по средам или по праздникам, как пойдет. - А меня никогда в зоопарк не водили, - пожал плечами мальчишка, закидывая в рот жевательную конфету с отвратительным вкусом, которую бы М.М, будь ее воля, не купила бы. А она ведь тоже в зоопарке никогда не была.

***

- Маргарита. Рыжеволосая вздрогнула, сжала в руках книжку и повернула голову на хриплый, прокуренный голос. В дверях стояла её мать: женщина лет сорока, с отвратительной привычкой называть девочку не ее именем, а этим противным, появившимся неизвестно откуда "Маргарита". "Маргарет, Маргарет, - упорно твердила девочка, - меня зовут Маргарет". А мать ее не слушала, настойчиво тянула это противное, пахнувшее ненавистными маргаритками, растущими в саду, имя и не ставила ее ни во что. Если честно, то это даже не ее мать была. Мачеха. Мама, нет, та женщина, которую стоило называть "мамой", но которую Маргарет даже не видела, никогда не появлялась в ее жизни (пропала, растворилась; а как потом оказалось спилась и выбросилась с девятого этажа) - всегда была призраком в ее жизни. Была, конечно, она когда-то - должна же была Маргарет как-то на свет появиться! - потом исчезла, скинула ребенка на сестру и убежала к "лучшему". Или худшему, черт разбери. А тетя Алба превратилась сначала в "мачеху", а потом, со временем, в "мать". И не более. Для рыжеволосой, вечно летающей где-то в облаках, девчонки слово «мама» так и осталось чем-то неизведанным, незнакомым. Просто словом из книжки, описанием того человека, который должен любить и жить не только собой. Албу это, кстати, совсем не волновало. Она не любила этого ребенка: Маргарет была для нее чем-то вроде наказания за глупую сестру, ношей, которая "раз уж свалилась на плечи, то выдержу, что уж тут, я сильная", но не больше. Не племянницей и тем более не дочкой. Просто глупой "Маргаритой", вечно сидящей в окружении дворовых кошек и с книжкой в руках, пахнущей, почему-то ромашками и юностью, которой у женщины никогда не было. - Маргарита, - Маргарет закрыла книжку, стараясь запомнить номер страницы - сто восемьдесят вторая, там еще главная героиня, та, которая нашла в саду огромную птицу-феникса, должна была услышать признание в любви от своего друга. - Сигареты кончились, купи. Девочка хлопнула глазами, но не сказала ни слова. Алба не была той, кто вступала в споры или пыталась отстоять свою точку зрения: прожив все сорок восемь лет без хоть какой-то опоры в лице мужчины (или хотя бы другой женщины), она привыкла решать все кулаками, - девочка и сама, не раз, открыв рот, когда не нужно, получала "по голове". - Ментоловые, простофиля. Алба курила только ментоловые: тонкие, купленные в магазине на соседней улице - вот тут, совсем рядом, но Маргарет так не хотелось идти, ведь вот-вот и та девочка, нашедшая легендарную птицу, станет счастлива и всего-то три страницы осталось - хотелось завизжать, непозволительно повысить голос, и кричать-кричать-кричать: "Подожди ты чуть-чуть умереть всегда время будет! ", но она, встав, поправила давно затертое до дыр платье и кивнула, сжимая в кулачке данные женщиной монетки. Алба курила давно и много, но раньше всегда ходила за сигаретами сама, посылая свою падчерицу только за продуктами или за одеждой к девушке, жившей напротив, которая щедро одаривала Маргарет своими старыми вещами. Платья, юбки, летние джинсы, ботиночки – все это было той милой девушки и совсем не ее. За всю свою жизнь Маргарет имела лишь одно платье, которое Алба подарила ей на девятое день Рождение. И все. Маргарет спрятала монетки в кармане, чтобы не потерять, и двинулась по направлению к магазину, бросив книжку там, где сидела несколько секунд назад, - из всего двора читать умела только она и Алба, а книги никого не интересовали. Дворовые мальчишки пинали мяч и бросали на нее редкие взгляды, словно оценивали, подойдет она для их команды или нет. Маргарет не смотрела на них вовсе: они ее не интересовали - скучные, глупые, без какого-то смысла существования и говорящие на ломанном итальянском. Алба говорила, что они даже не местные были – огромная семья, приехавшая сюда то ли из Японии, то ли из Китая, не понятно. Но Маргарет была уверенная, даже самую простую фразу, вроде «Chi cerca – trova*» они не то что не поймут, но даже и не произнесут. Маргарет взглянула на них из под челки, вздохнула и направилась к маленькому зданию магазина. Проскользнула внутрь, подбежала к прилавку, положила на него несколько монеток и указала пальчиком на сигареты: - Одну пачку, пожалуйста. Улыбчивая продавщица протянула ей даже две, сказала что одна «за счет магазина, в подарок «старушке» Албе», всунула ей какой-то обрывок бумажки и пожелала приятного пути. «Приятного пути» все же не состоялось. Небольшой деревянный домик, который она привыкла называть своей «маленькое родиной», выглядел не так, как обычно. Бледные, выгоревшие на солнце занавески на окнах были перепачканы во что-то темное, а из задней двери клубами валил дым. Место, которое Маргарет привыкла называть домом, немо молило о помощи. Только она не могла помочь. Маргарет вздрогнула, услышав какой-то глухой стон – ей на секунду даже показалось, что это стонет дом, но потом до нее дошло, что человек: почти мертвый, но отчаянно цепляющийся за жизнь, словно ему действительно было зачем жить. «Тетушка Алба, - она впервые за пять лет назвала ее не «матерью», впервые испытала этот животных страх за кого-то, а не за себя, и впервые, словно последняя дура, буквально «прыгнула» в горящее здание. – Тетушка Альба». Все вещи, которыми они так дорожили, начиная от цветного лоскута сатина и заканчивая приобретенной где-то Албой дорогой картиной, были покрыты огоньками пламени: они полыхали, сгорали и превращались в пепел, который исчезал где-то между досками на полу. Все вещи, начиная от книг Маргарет и заканчивая той одеждой, которая у них была, были разбросаны по полу и медленно превращались в ничто. Рядом со всеми этим на полу лежало непропорциональное, казавшееся кукольным, тело с красным цветком на груди. Красным цветком из крови. Где-то в глотке застрял ком, и Маргарет захотелось поскорее от него избавиться, но сил хватило лишь на то, чтобы ухватиться пальцами за обгоревший косяк двери и не упасть. Прямо под ногами лежала ее мертвая мать. В левой руке Маргарет все еще зачем-то сжимала сигареты, словно мертвой уже несколько минут Албе они могли понадобиться. По телу пробежалась волна дрожи и девочка услышала, как кто-то закричал. «Кому-то, наверное, очень больно», - равнодушно подумала Маргарет, а потом поняла, что это кричит она.

***

На Маргарет было короткое черное платье, опять не ее, снова чужое. Хотя, сейчас ей казалось, что весь мир разобран на кусочки, и каждый кусочек принадлежит какому-то человеку, а ее снова обделили, оставили не с чем, с пустыми руками. Платье с чужого плеча было великовато в груди и ей приходилось его придерживать – со стороны казалось, что она молилась, а на самом же деле она проклинала всех известных богов. Туфли натирали ноги, а грудь словно сжимали тиски – трудно было сделать даже один вздох, о разговорах не могло идти и речи. Хотя, наверное, даже если бы она хотела заговорить, то не смогла бы сказать ни слова: с губ сорвался бы только тяжелый стон, и она вновь зарыдала, пряча лицо в ладонях. Почему-то было чертовски грустно и хотелось кричать. Наверное, потому, что там, в книге, у той девочки все хорошо, все прекрасно, а у Маргарет – нет. У Маргарет нет жар-птицы, друга, который любит ее всей душой; у Маргарет есть женщина, которую нужно называть «мама», но которую она даже не видела, и женщина, которую сейчас так хотелось назвать «мамочкой». У Маргарет нет ничего.

***

- Хорошее у тебя, наверное, детство было, - мальчишка как-то добродушно улыбнулся, - я даже завидую. - Завидуй, - усмехнулась М.М, - если на самом деле завидовать нечему.