Здравствуй, дерево!

      Гамора приподнялась на локте и осмотрелась. Ее разбудил непонятный шум. Как она и думала, матрас Ракеты был пуст. Остался лишь неглубокий отпечаток тела и нервно скомканное покрывало. Наверху, в кабине, снова приглушенно горел свет. Воительница тихо улеглась обратно, не издав ни единого шороха. Это было время Ракеты.       Енот все чаще просиживал ночами рядом с Грутом, верней, его ростком. Он уходил тайком, и подолгу сидел, глядя на горшок, о чем-то тихо разговаривая. Если кто-то тревожил его, или подходил ближе, енот замолкал и непристойно ругался. Он стал раздражительным, замкнутым, стал реже шутить. На вопросы отвечал односложно, настаивая, что с ним все в порядке. И вот опять перед ним стоит горшок. В нем сонно улыбается подросший Грут. Он уже давно перерос свой первый горшочек и теперь ростом почти с Ракету. Все отлично, он здоров, бодр, весел, танцует под песни со старой кассеты Квилла и улыбается шуткам. Не вянет, хорошо пьет воду и растет. Есть одно но: он молчит. Именно это терзает душу Ракеты последнее время.       Сначала енот был в эйфории от возвращения друга. Росток! Из оставленной им на память о друге веточки вдруг показался корешок. Тогда Ракета заплакал вновь. Сажая в горшок веточку, Ракета давился слезами. Но то были уже слезы радости, а не горя. Потом веточка зазеленела, на ней появилось такое знакомое доброе лицо. Енот был счастлив. Он не выпускал горшок из рук, отстаивал и фильтровал воду для полива, дренировал почву и даже опрыскивал крохотный побег. Маленький Грут тянул к нему свои веточки, но при попытке прикосновения ловко уворачивался, как будто играл в забавную игру. Только в такие часы, когда Грут становился спокойней и начинал дремать, к нему можно было прикоснуться. В первый раз у Ракеты дрожали руки. Он дотронулся до ростка, боясь, что тот исчезнет, как мираж. Но нет. Счастье было настоящим. И оно росло по мере увеличения ростка. Ракета рассказал Груту все их приключения, с самого начала, все шутки, какие знал, даже пританцовывал с ним вместе под «Come And Get Your Love» (конечно, когда никто не видел!)       Но чем больше проходило времени, тем больший страх одолевал Ракету. Росток не издавал ни звука. Если поначалу енота это не сильно беспокоило, то потом ему в голову пришла ужасная мысль. Она его разбудила. А вдруг росток никогда не заговорит? Не станет прежним? Вдруг это другой Грут, не его, вдруг он взял не ту ветку? И его Грут остался там, на месте крушения «Черной Астры»? Вся память, вся личность Грута осталась там, а он растит лишь пустую оболочку! От этой мысли во рту пересохло. Ракета кинулся к горшку, разбудил Грута. Тот, сонно глянув на него полуоткрытыми глазенками, махнул веточками и зевнул. «Нет, это он, иначе быть не может. Просто ночью всякая чушь мерещится». И Ракета нежно провел пальцем по тонкому стволику и лег спать.       Но с тех пор он потерял покой. Енот уговаривал Грута не молчать, ну хоть раз сказать те самые три слова, которые перевернули всю его жизнь и растопили вечный лед на сердце. Да, Ракета уединялся по ночам, чтобы никто не видел его переживаний. Его слабости. Чтоб никто не увидел блеснувшей искорки слезы, которую он не мог иногда сдержать. Он привязался к Груту, хотя старательно это отрицал, даже перед самим собой. Грут оказался Ракете дороже всего, дороже всех навороченных пушек Галактики и денег. Он звал его пнем и дубиной, а то и похуже, когда напивался. Он не ценил друга. Он слишком привык к его надежной тени за спиной, думая, что так будет всегда. И понял, что не сможет жить без Грута, как раньше, остаться самим собой, да поздновато.       На пепелище Ракета рыдал в голос. Больше никто его слез не увидит. Никогда.       Кроме Грута. – Скажи, скажи, пожалуйста, хоть слово… покажи, что ты помнишь, ты вернулся… скажи, пожалуйста… – он был уже в полусне. Так заканчивалась не первая ночь – он опустил усталую голову на панель управления, рядом, чуть склонившись, дремлет росток. – Ска…жи…– уже во сне пробормотал енот. Мшистая ручка нежно погладила Ракету по голове. Влажные темные глаза с золотистым ободком с теплом смотрели на спящего енота.       Под утро Ракета переполз в постель. Был опять в плохом настроении и кидался на других. Все раздражало. А тут еще Квилл с Гаморой затеяли спор, куда дальше отправляться – на Гран или Элладу. Енот ввязался в спор, чтобы спустить пар. Они так громко кричали, что не услышали гулкого треска, донесшегося из кабины.       Ракета перевел дух, чтобы высказать очередную порцию аргументов. И вдруг услышал влажные шлепки по полу. Грут разбил горшок, и теперь неуклюже шел на еще коротеньких ножках, заплетаясь длинными корнями в комьях земли. – Ну здравствуй, дерево! – удивленно улыбнулся Квилл. На личике Грута засияла широкая улыбка. Он протянул руки к Ракете и сказал: – Я есть Грут! Я есть Грут! Енот крепко прижал к себе малыша, и почувствовал, как шершавые ручки обняли его в ответ. На темной шерсти Ракеты блестели слезы, но ему было плевать. Пускай смотрят.       «Я вернулся! Я соскучился!»