Another Day in This House

It feels like the end, it feels like the end. Deaf Havana — Mildred Мы лежали на диване, моя нога покоилась на его бедре, а руки обвивали его шею. Я прерывисто смеялся ему в плечо, пока он рассказывал очередную нелепую историю из своей жизни. — И тут я решил что-то доказать остальным и с разбега ринулся прыгать в бассейн, но поскользнулся на кафеле, упал и свалился в воду вниз головой. — закончил Джош и засмеялся. Возможно, я стал в последнее время слишком сентиментальным и поэтому вдруг взволновано спросил: — А ты не сильно пострадал? Джош повернул голову и посмотрел на меня, точно на маленького ребенка: с каким-то странным умилением и трогательностью. — Ну, если не считать того, что у меня были свезены колени, ладони и локти, а так же если выкинуть из головы синяки по всему телу, то да, я не сильно пострадал. Мы оба рассмеялись, и я почувствовал такую радость глубоко внутри, что невольно сжал руки вокруг его шеи, словно это могло бы удержать его рядом навсегда. — Эй, осторожнее, Оли, — сказал он, отнимая мои руки от своей шеи и перекладывая их на плечи, — а то задушишь и некому будет тебя веселить. — Да, извини, я просто задумался. — О чем задумался? — спросил он, перевернулся на спину и, может быть, в тысячный раз уставился мне прямо в глаза. Я не выдержал и опустил взгляд на его шею, но тот все еще продолжал пялиться на меня, точно видел впервые. — Ну, так о чем же? — повторил он свой вопрос. Я замялся. — О том, что… — я попытался выдумать хоть что-то, но не смог, и поэтому сказал правду. — Я люблю тебя, Джош. — И я тебя люблю, Оли. — его голос звучал немного насмешливо, точно эти слова были такой непреложной истиной, что было смешно даже сомневаться в этом. Я положил голову ему на плечо, вдохнул очередную порцию одеколона, которым всегда буквально насквозь была пропитана вся его одежда, и подумал, в какой раз, о том, как я счастлив. Лежать в обнимку на узком диване по вечерам и рассказывать друг другу разные забавные моменты вместо традиционного просмотра телевизора — это было всем, чего я желал от этой жизни. Но всем идиллиям всегда наступает конец. Ему позвонили недели через две, а уже через три дня я остался один в опустевшем доме. Я ходил по комнатам и не мог найти себе занятия, просто потому что привык к тому, что он всегда рядом. Я позвонил ему на следующее утро после его отъезда. Голос у него был сонный и явно недовольный. Я решил не мучить его, понимал, что он, вероятно, устал в дороге, поэтому бросил пару незначительных фраз и положил трубку. Сначала я думал, что буду звонить ему ежедневно, ежечасно, но на меня свалилось столько разных дел по дому: сломался холодильник, что-то произошло с водоснабжением, и мне пришлось заняться всем этим самому, и поэтому о Джоше я забыл на несколько дней. Но когда я позвонил ему однажды вечером, я сначала решил, будто ошибся номером, до того другим мне показался его голос. Я принялся расспрашивать его о выступлениях в надежде услышать очередную историю, но я лежал на диване, скрутившись калачиком и слышал лишь «ага» и «нормально» от человека, который когда-то рассказывал мне полчаса трехминутную ситуацию. «Ему сейчас не до меня», — решил я про себя и продолжил рассказывать о том, что со мной было в прошедшие дни. Джош слушал, я знал это, но ему явно было не очень интересно, и он чисто из вежливости иногда говорил «угу» или просто мычал. — Ты сейчас чем-то занят? — спросил я его прямо после минутной тишины. — А? Да нет, ничем. — бросил он сухо. — Я просто спать хочу немного. — Так иди спи. Доброй ночи. — Доброй ночи. — буркнул он и отключился. Я пожал плечами, будто этот разговор не имел для меня никакого значения, но тут же вспомнил, что я в доме один, уткнулся носом в колени и пролежал так без сна до самого утра. Следующие мои звонки Джошу были еще трагичнее и безрадостнее: если раньше он почти ничего не говорил, то теперь он начал жаловаться на все подряд, даже на то, что ему ужасно натирают его любимые ботинки. На мое предложение надеть носки он ничего не ответил и продолжил рассказывать, какой он несчастный. Меня это уже выводило из себя, но я держался и старался не подавать виду. Когда он проигнорировал мое «я люблю тебя», я чуть не разбил телефон об пол. Не знаю, каким чудом я сдержался и всего лишь кинул его на диван, при этом сбросив исходящий вызов. Был предпоследний день тура, и я был в предвкушении его возвращения и вновь позвонил ему. — Привет, Джош, — поздоровался я как можно нежнее и мягче. — Привет. — пробормотал он и кашлянул. — Ты там не заболел? — Нет. Повисла тишина, я слышал, как он дышал в трубку и молчал. — Как дела? — спросил я приподнятым тоном. — Да не очень. — А почему? — Голова болит весь день. — ответил он безо всякого выражения. Я вздохнул и потер переносицу. — Что новенького? — Ничего. А у тебя? — в его голосе слышалась лишь беспросветная скука и уныние. Я вновь вздохнул. — Сегодня привезли новый холодильник, и оказалось, что там, где раньше стоял старый, место слишком узкое, пришлось убрать одну тумбу. В ответ он лишь промычал. Я закатил глаза, призвал все свое терпение и совершенно спокойно спросил: — Ну, о чем тогда поговорим? — Я не знаю. — Тебе совсем нечего мне рассказать? — попытался я опять. — Нечего. — Тогда пока, Джош. — Пока, Оливер, — сказал он и в трубке послышались короткие гудки. Я выдохнул, поднялся с пола и пошел на кухню, где залпом выпил несколько бутылок пива и уснул прямо за кухонным столом. Джош вернулся на следующий вечер. Я стоял в коридоре, когда дверь открылась и он вошел, вытаскивая огромный черный чемодан в дом. Он снял шапку, знакомым движением поправил волосы и посмотрел на меня. — Ого, Оли, это ты? — спросил он удивительно. — А кого ты тут ожидал увидеть? — буркнул я и ушел на кухню. Мне не хотелось вести себя так, но я просто не мог видеть его и не вспоминать при этом те наши телефонные разговоры. В тот вечер мы впервые вместе посмотрели телевизор. И у меня было такое чувство, будто рядом не человек, которого я так любил, а незнакомец. Однажды утром он собрал вещи в тот же черный чемодан и ушел. — Ты изменился, Оли, — сказал он мне. А я смотрел вслед человеку, которого уже давно не узнавал и клялся ему, что я все еще прежний.