Мне (не) всё равно

Тамару тянуло в сон. Скучная работа продавщицы в мелком магазине на окраине города не только утомляла, но и лишала всех сил. Только оказалась на работе, как любая мотивирующая деятельность откатывалась в сторону, как убежавшая десятка. Да и в сам магазин заглядывало мало посетителей, три-пять за день – это норма. Везло, когда мужики группой собирались на рыбалку и захаживали, чтобы купить ящик водки и чего-нибудь перекусить. Ясное дело, что цена завышена, но не настолько, чтобы пререкаться с ней. Иногда приходили подростки и без разбору набирали всякой дряни, с Тамары требовалось всё пробить и отдать сдачу. Кто будет проверять, есть ли этим малолеткам восемнадцать или нет? И сегодня был такой день, что она наперёд знала, кто и когда подойдёт. Рано с утреца Герасим, старый алкоголик, что живёт чёрт знает как в своём деревянном и обветриваемом со всех сторон доме, потом – Люда, хлебушка да молока, под конец пара прохожих. Когда клиентов больше не предполагалось, Тамара взяла себе заслуженный перерыв и представляла грядущий сон, как её из полудрёма вывел звонок. Она могла не слышать бренчащего будильника мужа, но этот лёгкий и негромкий звук всегда будил её. Она подняла весомую голову и увидела двух подростков. Оценила разницу в росте, сложении и думала спросить, чего им, а потом высокий попросил позвонить больницу, и они залились смехом. Пьяницы, подумала она и одумалась. Сначала ей показалось, что это замысловатый рисунок на куртках, а оказалось, что замёрзшая вода, ставшая белым льдом, что тонкой коркой покрывал верхнюю одежду, не только куртки: джинсы, шапки, ботинки. Они были слишком бледными. У высокого кровь на губах, а того, что был пониже, она не разглядела – он развернулся к высокому, что-то сказал. И, похоже, больше ничего не произнёс. Тамара увидела, как изменяется лицо юноши, и слышала его крик о помощи. Он кричал, но не дозывался парня. — Пожалуйста, — тогда он посмотрел на неё, — помогите… Тамара поняла, что не всегда стоит просить о разнообразии в рабочем дне, особенно если это будет отражаться мыслями о незнакомых ей людях. Пора увольняться, подумала она и взяла трубку, слыша повторяющуюся фамилию мальчишки, лица которого так и не увидела. Он не избавился от страха, он преследовал его по пятам, подкрадываясь дорожкой чёрных кровавых пятен на белоснежном полотне, что укутывало весь город. Он не избавился от патологии, только развил её, дал дополнительный толчок для прогрессирующей мутации. Он не справился. Его решение было ошибочным, и все сомнения стали оправданными. Он не должен был ставить на себя, на нож, на неожиданность. Он должен был поставить на Макара, и срубил бы куш, ничего не потеряв, потому что и так уже всё растерял, и не приобретя – дополнительная боль и чувство вины были сомнительными призами, которые ему гордо подарил страх, выкидывая цепи и предлагая новую сделку. И он убежал от сделки. Выкинул перчатки, надеясь, что они никого не заинтересуют, как и оставленный нож посреди аллеи с кровью человека на конце. Может, кто-нибудь и подумает, что это неудачная шутка или акция, призывающая к неравнодушию и заботе о других, такой маркетинговый ход, который разберут избранные. А кто пойдёт более простым путём и подумает, что случилась мелкая потасовка алкоголиков или наркоманов или и тех, и других. В городе всякое случалось за углами, и ходить там было опасно. — Стасик! У подъезда многоэтажки его встретила раскрасневшаяся мать, которая казалась ему до безумия красивой. Она крепко обняла его, сдавливая в материнских объятиях со всех сторон, умудряясь заглядывать в глаза и целовать в щёки, касаясь своими мягкими и горячими губами. Рядом стоял отец и с облегчённой душой смотрел на них. Когда Стас вернулся после того, как впервые сбежал, чтобы суициднуться, он думал, что его возненавидят, накажут, оскорбят сильнее. Но всё произошло с точностью наоборот: мать, увидев его за долгое время, расплакалась и благодарила Бога, что сын наконец-то вернулся. Она плакала так долго, что он сам расплакался, потому что заставил хорошего человека рыдать из-за такого непутёвого него. Он просил, чтобы она не плакала, просил прощения, стоя на коленях, а она всё повторяла: «Слава Богу, я так счастлива. Что может быть лучше?». Говорила о том, какая же она счастливая, а отец горделиво всхлипывал носом. Он тоже не кричал, не винил его, только попросил рассказать о том, что случилось. Тогда Стас не смог ответить, но сказал, что постарается составить мысли правильно и рассказать им всё. И расплакался сильнее, потому что обманул таких доверчивых родителей, но больше обманывать он не собирался. Он понял, что больше ему ничего желать не надо… его семья, что ценит его больше остальных, и есть его сокровище, которое он не должен ранить. Поэтому, он никогда и никому не расскажет о том, что произошло сегодня вечером. На его руках нет крови, она на перчатках, а он чист и бел, специально для родителей, которых будет оберегать. Она не знала, что сказать, не знала, о чём думать, как посмотреть на мужскую версию себя, что опять начала вспоминать гнетущее прошлое, от которого они с таким трудом избавлялись. Она думала, что не настолько сильно привязалась к парнишке в очках, но, когда Тимур сказал, что Левин должен был прийти к ним, но так и не пришёл, она потеряла дар речи. Она чувствовала, видела, что что-то творится в сердце Вано, но понимала, что не будет ему помощником. Может, дело в её эгоистичности и привязанности к себе, а может, и в том, что вторая ноша будет для неё слишком тяжёлой, и тогда помощь понадобится ей. Она не хотела выгорать, но и не хотела, чтобы кто-то мучился от её бездействий. Она сделала всё, зависящее от неё, дала такие умные советы, какие могла, и отпустила парня, проклиная свою недальновидность и замкнутость. Но появилась вторая проблема. Она посмотрела на вернувшего с работы брата, а он попытался сделать вид, что всё в порядке, но так повелось, что близнецы всегда были ближе должного, и она знала, что он врёт. Врёт ей, своей сестре, о том, что она и так прекрасно знает. В такие моменты ей хотелось повысить голос, накричать на него, чтобы тот не обманывал, но он сам не хотел доставлять ей проблем. Просто так глупо получилось, что Тимур всё узнал и захотел прознать до конца. О том, что Давид хотел покончить со своей жизнью, и только она, его младшая сестра, спасла его. Только она рыдала с сочувствием и кричала с ненавистью за такой выбор, что даже не был обговорён с ней. Он помнил, как стоял над бушующей рекой и со страхом смотрел на неё, представляя, как она унесёт его, заглотит и не выплюнет. Тогда сестра нашла его раньше, чем он сделал глупый ход, но он его сделал. Она еле успела поймать. Тогда она много кричала на него, обзывала, но не разжимала рук, сильнее цеплялась, впиваясь недлинными ногтями. Как-то сумела вытащить. Но потом дошло до вен. Он хотел сделать это тогда, когда никого не будет дома. Он знал, что сестры не будет, она не увидит и поэтому он сможет уйти хоть с какой-то облегчённой душой без угрызения совести. Жаль, он был не дурак, и его вены хорошо просвечивались сквозь кожу – он резал прямо по зеленоватым линиям. Но большая печаль пришла тогда, когда вернулась она. Отмена последнего урока – радость для ученика, но не для неё и не для него. Он миллиарды раз убивал себя мысленно за её выражения лица в тот день… столько ужаса, сопереживания, огорчения, разочарования, сожалений, но ни капли презрения или брезгливости. А всё из-за него, из-за его вскрытых вен, которые она видела с близкого расстояния. Она плакала, умоляла его больше не делать так, уговаривала, что они справятся, только надо подождать. Но ему больно было ждать, и он резал вены, а она снова видела… Он не понимал, почему она ещё не оставила его. Она бы не мучилась, он бы не мучился и лежал под землёй или разложился в воде. Она всегда приходила на помощь, спасала его, губила себя. Но она обещала, что они выкарабкаются, справятся, и они сделали это. Начали новую жизнь, в которую он мог войти, в которой мог жить, благодаря ей. Она – его опора и надежда, а он кто для неё? Беда и горе, от которых она не отказывается, всегда говоря, что не сможет без него. Но он думает, что это он не сумеет без неё. И они понимали, что сожаления никуда не уйдут. Прошлое никогда не оставит их, а ошибки будут напоминать о себе злосчастными уроками, что оставили после себя, уродливыми шрамами на молодых и ещё толком не начавшихся жизнях, с которыми трудно справиться в одиночку. Он всегда смотрел на неё и поражался, как можно быть такой? Доброй, открытой, искренней, честной, справедливой. Пусть и была слишком резкой, активной и со своими нечеловеческими замашками, которые его пугали, прививали лёгкий испуг, но не отталкивали. Скорее даже притягивали. Она была… экзотичной. Он мог назвать её так, за необычность и резкость, восточность и магичность. Она была потрясающей, а он был… скучным. Как только сумел заинтересовать её? Как смог привлечь внимание? Она говорила, что он никогда не был скучным, навыдумывал себе всякой брехни и мучается от придуманной болезни, но он не верил, что надумал это. До её появления он мало с кем общался, многих раздражало его вечное покраснение и смущение, и только ей понравилось, потому что это было необычным. Детский интерес. Но её внимание его радовало. И он увидел кое-что ещё, что она принесла в его жизнь. Очень сильная симпатия, которую он про-про-про-про-про себя называл любовью, чтобы не смутиться от собственных мыслей, от своей придуманной болезни. Кем он был для неё? Обыкновенным другом. А его характер не позволял ему полностью раскрыться перед ней. И даже если он раскроется, правильно ли она поймёт? Вдруг примет за шутку? Или обидится, что он разрушил их дружеские отношения? Она не была против них: ей нравилось проводить с ним время, как с другом; а если он признается, не усугубит ли положение? Ведь сейчас «встречаются» кардинально изменяет отношения парня и девушки друг к другу. Нужны не прогулки, а свидания, не дружеские подарки, а знаки внимания в виде особенных цветов и завёрнутых в яркую упаковку подарков, возьмёмся за руки не потому что стало холодно, а потому что мы пара… Такой ход мыслей его истощал, и он понимал, что не хочет такого. Хочет, чтобы она ответила ему взаимностью, но их отношения не изменились, может, добавилось каких-нибудь близких контактов, типа лёгких прикосновений губами к щеке… лишь от представления он не только краснел, но и носом кровь мог пустить. Сам удивлялся, как так выходит. Но он понимал, что лучше всё оставить таким, какое есть. Зачем менять, если может стать хуже? Он согласен и на такую реальность, если она будет с ним, будет подбадривать его, говорить пошлости и не краснеть за них, смеяться и выражаться не слишком культурно… не матами, а словами, которые мало какие девушки используют, чтобы не портить впечатление. Но она не портила и нравилась ему такой, какая есть. Он пришёл к родителям, удовлетворил своей поддерживающей улыбкой специально для родственников и сказал, что брата не нашёл. Мать, как всегда, говорила ему перестать искать Ванюшу (как она называла младшего сына только при старшем), тот, в конце-то концов, вытолкнул его на дорогу. Он отвечал, что это не страшно. Ваня был напуган и разъярён. Тем более в больнице он пролежал очень уж мало, а чувствует себя отлично. Он и сейчас чувствует себя отлично, пусть Тимур обманул его, сыграл с ним – ему понравилось, и он не злился, нисколько. Он и сам получил удовольствие. Забавный парень, что ведёт себя при Роме как сентиментальная и романтических мыслей девица, что не может устоять перед соблазном, а он устоял. По сути, он никогда не злился. Никого не ненавидел. Не за что было. Все люди для него делились на фанатов и завистников. А за что не любить завистников? Их можно пожалеть, над ними можно посмеяться, за то, что они не такие одарённые и продвинутые как он, и за то, что скалят зубы. Только скалят, а не нападают. На него вообще мало кто бросался с кулаками, потому что, кроме внешности и мозгов, у него была сила. У него было всё, чтобы быть идеальным, но он знал, что чего-то не хватает… например, полноценного набора эмоций и чувств. И позавчера он пополнил его. Когда он увидел, что правой руки брата нет, нет красивых пальцев, красивой кисти, просто нет, его охватила ненависть к тому, кто посмел это сделать. Впервые он почувствовал жар и презрение к тому, кого не знал лично, кто не знал его. Он смог остыть, но не простить. Он нашёл преступника и покарал его, оставшись с чувством выполненного долга. Ведь его брат – это вещь, которая принадлежит лишь ему. Завалившись на его кровать, он поднял руку и посмотрел на безымянный палец, основание которого украшал бледный шрам в виде кольца. Второго теперь нет… но они всё равно будут связаны вечно. Он найдёт его, рано или поздно, и вернёт себе. Это ещё одна игра, которую нужно пройти до конца обоим, но в этот раз замыслил её не он, что тоже неплохо. Рома лёг на бок, прижимая подушку к себе и вдыхая братский запах, немного сальный, но приятный. Почти не ощущается. Как присутствие младшего сына в этой квартире. Он хотел его… хотел с ним сделать всё, что подкинет воображение, и убить. Изничтожить до конца. Увидеть его конец, который принесёт он ему. Услышать, как тот будет умолять так, как может умолять только он. А Рома будет наблюдать и радоваться всем сердцем. Он понимал, никакая это не любовь. Любви не существует для самодостаточных личностей. Они не видят своё дополнение в посторонних людях, они и так полноценны. Ваня – просто объект, с которым он может вытворять то, что захочет и как захочет. Проблема в том, что такое удовольствие мог принести только младший брат. Все остальные были не теми. Он проверял. Нет второго такого, от которого бы его мысли мешались, сердце билось в кратковременных приступах, а он чувствовал себя живее живых. Он мог опробовать на нём всё и не мог оставить, потому что замены не будет. Он будет для него игрушкой на всю жизнь. Его больше ничего не радовало – ни безопасность жизни матери, ни временное отложение дела отца, ни поддержка любимой девушки. Он попал в один из своих кошмаров наяву, где больше не было Глеба. Был только он. И всё. Никого не осталось. Он почти не слышал их голоса, больше не улыбался, а от рыданий, которые волшебным образом со слов Трофимова прекратились, остались красные полосы, что держались, который день подряд. Он знал, они останутся как шрамы. Соль в слезах тоже делает дело. Мама и Лера говорили ему больше спать, но он не хотел видеть кошмары, потому что в них он был один, как наяву. Сначала был один, потом тоже один, и самое последнее, что он слышал прежде, чем проснутся, это – «Я никогда не прощу тебя», сказанное старым дружеским голосом, вместе с которым его обнимали со спины, налегая на шею и начиная душить. Он винил себя, ненавидел, кричал про себя, но знал, что ничего не исправить. Он хотел рассказать Лере, но не мог. Не из-за своей гордости, а из-за Вани. Что она будет думать о нём? Обо всём этом? Как она обзовёт его? Их? То, что они сделали? И он ненавидел себя больше, когда думал, что Ваня должен был отказаться. Он знал, что результат не изменился бы, но… он мог закричать… и именно из-за этого он ненавидел себя сильнее, теряясь в мыслях, не понимая, где право, а где лево. Он так и не пошёл к психологу, у которого проходил терапию, тот ему звонил, но он не брал трубку, потому что знал, что сеанс потребует от него открытости, а он не хотел рассказывать об этом. Не хотел вспоминать то, что ещё не забыл. Не хотел ковыряться в ранах. Ни в чьих. Он понимал, что никуда не денется. Он сам загнал себя в ловушку, закрыл клетку на ключ и выкинул его. Он не оставлял надежд на возвращение в прошлое и изменения хода событий… вспоминал, кричал на себя, ненавидел, зверел, уставал и начинал сначала. Он создал для себя ленту Мёбиуса из отчаяния и скорби и никогда не разорвёт её. Оставались и те, кто ничего не понимал. Они следовали по пути слепцов до конца, ни в чём не разбираясь, ни о чём не мысля, видя на первом месте только себя и своё совершенство, своего Бога, которому посвятили свои думы и волнения. Пускай они не понимали, но, возможно, догадывались, что до самой своей смерти так ничего и не поймут, почувствуют сладостный привкус сна и закроют глаза, отдавшись на растление Морфею и спокойствию.