Мотылек в огне

             Священная Испанская Инквизиция — от одного названия у тысяч людей пробегают мурашки по телу, внутри что-то сжимается, а легкая паника охватывает всю сущность человека, не оставляя места для капли разума, но ведь тут, если хорошенько задуматься, он и не нужен, этот странный, немного парадоксальный рассудок. В данной ситуации надо поддаваться древним инстинктам своих предков, а именно самосохранению, по-иному не выжить. Но ведь действительно есть что-то в этом названии и этом безумном суде нечто ужасно завораживающее, оно притягивает взгляды, боязливые и не очень, оно, словно маленький огонек старой свечи, манит глупых мотыльков прямо на смерть. Ужасную, беспощадную и полную мучений смерть. Ибо нет ничего страшнее, чем попасть в их лапы, нет ничего ужаснее, чем попасть на их пытки, и нет ничего безумней их больного фанатизма, особенно когда на дворе только начало шестнадцатого века, а весь этот огромный балаган — невероятный церковный заговор — только и делает, что набирает обороты.       Вся Испания была будто пропитана запахом смерти, запахом огня и мучений. Этот легкий аромат с привкусом горькой гнили был почти везде, в каждом городе, улице и доме, лишь угнетая атмосферу «блага» человеческого, но только вот люди все же верили или же пытались верить, что это был самый лучший смрад на свете.       Сжигались книги, писание, абсолютно все, что не соответствовало правильной и единственной религии. И уничтожалось это, конечно, во благо человечества, для пользы обычных людей, которым, может, была непонятна истина спасающих их посланников, которые старательно заботились о них, чтобы каждый смог получить проход к свету.       Огню отдавались и мертвые, те, кто когда-то не смог завоевать должного доверия, те, кто принял всей душой тот дар, преподнесенный Богом. Трупы откапывали прямо из могил и превращали в пепел, развеивая по улицам города. Наверное, считалось, что после этого душам, которые наверняка страдали в аду, будет немного спокойнее.       Сжигали и живых, наверное, это было самым обыденным, мало кто мог выжить после сладких мучений или священного огня. Огонь — самое эффективное средство по спасению заблудшей души, и это правильно, ибо он сотрет всё и вся, очистит и поможет прийти к свету.       И в это верили, действительно верили, не понимали, наверное, лишь те грешники, которые попали в лапы инквизиции, но то и понятно.       Знал ли или предполагал один из узников священного суда, что попадет в эти пропитанные болью подземелья? Ловино Варгос — так звали поникшего на холодном и чуть мокром каменном полу молодого юношу, и он даже представить этого не мог, никогда, за все семнадцать или чуть больше лет своей некогда счастливой жизни, что все это, словно по какому-то непонятному волшебству, произойдет с ним. Ловино и его младший брат прибыли в Испанию из Ватикана, тот был его родным городом, местом, где случались самые теплые события в жизни, о которых он сейчас вспоминает каждую секунду, чтобы не упасть в пропасть безумия и истерики. Ведь грань между реальностью и вымыслом тут так тонка, кажется, что вот-вот сорвешься с нити и уже никогда не сможешь вдохнуть хоть и мерзящего, но все же желанного воздуха.       Он узник в этих подземельях, которые по праву могут называться лабиринтами смерти. Вокруг молодого итальянца лишь стены, проклятые самой Судьбой, холодные и вонючие. Кажется, по полу бегают грызуны, крысы, разносчики смерти, их вроде еще так называют. Но самое страшное не это, больше всего угнетает темнота — та дама, которая окутывает собой все на своем пути, не давая увидеть даже собственные конечности. Она-то и является проводником прямо в лапы вечного царства Морфея, но юноша не сдавался.       После легких, как выражался один из мучителей, пыток, он все же, несмотря на боль, не давал себе окончательно упасть, назло всем, назло смерти брата, которого до безумия любил и клялся защищать, назло этим поганцам в красных мантиях, назло самой реальности.       А реальность была такова, что его и брата по воле какого-то всевышнего без разбора забрали куда-то в неизвестность. А они ведь просто прогуливались, наслаждаясь остатками красоты Испании, а она действительно была прекрасна, если перестать замечать всё остальное, кроме её незабвенного очарования. Шаг вперед, ещё, улыбка, и братья уже в начале конца. Им даже ничего не удосужились объяснить, лишь повторяли что-то на испанском, что-то исковерканное и до ужаса пугающее… Не помогли ни слезы, ни крики.       И дальше случилось то, что сильнее всего гнетет молодого узника, сжигает изнутри без огня, подогревая злость и желание мести.       Феличиано не стало через каких-то пару часов после прогулки под палящим солнцем, после улыбок и шуточек, воспоминаний о друзьях и наивном вопросе младшего о смысле их жизни. Будто бы сердце его чувствовало, что что-то пойдет не так, он всё расспрашивал и тянулся к брату. Кто же знал, что пыткам его придадут почти сразу, прямого на глазах у Ловино, без объяснений и следствия.       Это было ужасно, он никогда не забудет тех криков и молитв, тех просьб о пощаде на родном итальянском, последнего вдоха и зловещего шепота над ухом старшего Вегаса:       — Не бойся, твой маленький грешный братик теперь прощен и в лучшем мире… — Голос был с хрипотой, в нем, кажется, играли нотки веселья, о, этот голос Ловино теперь запомнит навсегда.       Старшего, так же как и младшего, тоже начали избивать и пытать, как бы одаривая священной болью, медленно и смачно, удар за ударом. Он все сильнее верил в скорую смерть, крики и смешки рядом не добавляли позитива, все близилось к финалу, странному финалу странной истории, но…       Так же неожиданно, как и его прибытие сюда, всё остановилось, вновь послышался тот голос, знакомый голос, краткое и громкое: «Увести». И этот голос послушали, не возражая, сразу же. Итальянца, почти бесчувственного, истекающего кровью, подняли и потащили по коридорам, не жалея, мимо дверей камер, наверняка с такими же беднягами, как он, мотыльками, сгорающими от «величия» инквизиции. И камера без света, пропахшая болью, тоже ждала его.       Все не имело ни объяснения, ни смысла, а часы шли и шли, после страданий пришла злость — та дама, которая всегда носит бордовые платья, о… как же она любит людей, завораживает их, забирая разум к себе в руки. После злости была пустота, а потом — снова гнев, он породил желание жить. Реальность была абсурдной, но это не мешало бороться с ней каждым движением, каждой неприятной болью, охватывающей с ног до головы.       Прошли часы, а может, и дни, время в камере текло по-другому, нельзя было понять, день сейчас ли ночь… впрочем, тут всегда была ночь. В какой-то неизвестный момент дверь прямо перед итальянцем открылась, тогда перед ним и возник Он. В огоньках красного пламени зеленые глаза сияли чем-то непонятным, улыбка не сходила со смуглого лица, одеяние инквизитора, казалось, блистало, но это только казалось. И почему-то на интуитивном уровне Варгос сразу понял, что это Он, тот Голос.       Он стоял и смотрел прямо на итальянца, ничего говоря, не делая, будто бы наслаждаясь какой-то картиной в музее. И инквизитор, как ни странно, был один, он спокойно, негромко, одурманивающе произнес:       — Здравствуй! — Этот человек прекрасно говорил на родном языке Ловино, но с виду типичный представитель испанцев, сын своей родины, только вот вместо жестокой и грубой наружности — эта особенность преследовала, кажется, всех его сослуживцев, в его внешности было нечто аристократичное, нечто непонятное. — Я тот, кто решил твою судьбу.       Если было Ловино мог говорить, то без каких-либо сомнений выругался, обозвав инквизитора паскудой, мразью, и плюнул бы в лицо, но убывающих сил хватило лишь на презрительный взгляд, однако испанцу для дальнейших действий хватило и его.       Воздух содрогнулся, когда тот шагнул вперед, огоньки пламени легко дернулись, освещая это мрачное помещение. Слишком быстро мужчина оказался рядом с юношей, огонь на факеле, который он держал, даже подпалил темно-каштановые локоны итальянца, настолько он был близко.       — Меня зовут Антонио Карьедо… А ты, маленький грешник… я тебя знаю, мы виделись. — Он то ли специально, то ли намеренно говорил тихо, с паузами, смакуя каждое произнесенное слово, но ответа всё еще не было, только взгляд, итальянец хоть и попытался шевельнуться, но получилось плохо.       Воздух между ними накалялся.       — Ты, видимо, был послан мне дьяволом, чтобы искушать, — немного подумав, произнес испанец. — Или же самим Господом, чтобы проверить надёжность и силу духа.       Ловино совсем не понимал его слов, а тот все улыбался, всматриваясь в лицо, в глаза, ища что-то. Посмотрев на огонь, инквизитор внезапно поднес факел слишком близко, и пламя в буквальном смысле коснулось незащищенной шеи итальянца, тот закричал от внезапной боли, а Антонио продолжал наблюдать и улыбаться, улыбаться, улыбаться…       — Не знаю, кто послал твою душу, но я излечу тебя… маленький грешник. Как можно было вообще создавать тебя, ну ничего, я тебе помогу… — Казалось, что инквизитор, поначалу холодный и спокойный, сошел с ума или издевается.       Ловино сумел наконец перестать кричать, закусив губу буквально до крови, он болтал ногами взад-вперед, стараясь ударить инквизитора, руки его не слушались, а лишь дрожали, да и он сам дрожал.       А Антонио повторил свою пытку, на этот раз огонь овладел оголенной рукой и, прожигая кожу, забирал очередной болезный крик. Испанец, казалось, наслаждался каждым мгновением, вдыхая запах и причмокивая губами.       — Перестань… — прошипел-таки юноша изо всех сил, пытаясь отодвинуться подальше от огня, все же сумев отойти от болевого шока. — Умоляю… Всех святых.       — О нет! Нельзя! — покачал головой инквизитор, в голосе читалась даже какая-то странная забота и испуг, что все это прекратится. — Нельзя, маленький грешник, — повторил он ещё раз, как маленькому ребенку, а потом засмеялся. Так громко, что, пожалуй, слышало все подземелье. — Иначе потом мы не встретится, как тогда, на улицах твоей родины… О… ты мне так помог. — Он наклонил голову, закрывая глаза и представляя что-то. — Маленький мальчик, который нашел кольцо, которое я обронил, и вернул мне его! Как можно было тебя забыть… Ты и твой брат, вам было шесть или семь, но ты, такой бойкий, манил меня к себе одним взглядом! О Дьявол! Маленький грешник, как жаль, что я побоялся забрать, может, тогда бы и не надо было всего этого… Хотя, что же я… Это только во благо всем… И тебе… И мне…       — Противный, отодвинься от меня! — шепчет Ловино из последних сил, ему действительно отвратно находиться рядом с этим человеком, безумцем, которого он даже и не помнил. Боль прожигала его, сейчас, правда, всего усилия выжить катились к черту на куличики, хотелось, чтобы эта экзекуция поскорее пришла к логическому завершению.       — Нет, дорогой маленький грешник, как я могу это сделать? Ведь ты такой прекрасный… Ха-ха-ха! — Он снова захохотал, а потом резко откинул от себя факел, тот упал на холодный пол, но продолжал гореть, освещая помещение.       Инквизитор наклонился к самому лицу итальянца, всматриваясь:       — Будучи ребенком, ты был немного иным, но сейчас так же прекрасен, сама судьба повелела мне тебя увидеть в Испании, маленький грешник! Я не смог сдержаться и не забрать тебя к себе на этот раз! Конечно, пришлось соврать, что ты и твой брат еретики, но Бог простит меня, да и по-иному, впрочем, поступить было нельзя! — После этого он наклонился, накрывая губы Варгаса, жадно целуя. Ловино упрямо сжимал губы, пытаясь не дать этому ужасу продолжение, но это совершенно не раздражало и не злило инквизитора. Он продолжал, кусая губы итальянца, прижимаясь всем телом. Инквизитору было хорошо, а итальянец про себя молился, не понимая, за что, за какие дела ему послали эти испытания? Он ведь никогда не был плохим, был чуть жестким, но всегда старался защитить брата, а тут такое… Если Бог и правда есть, почему он сейчас допускает такое? Именно этот вопрос не выходил из его головы.       Внезапно из ниоткуда у Антонио появилось в руках оружие, обычный кинжал размером c ладонь; продолжая целовать свою жертву, он буквально всадил лезвие прямо в грудь мученика.       Ловино забился в конвульсиях от боли, едва ли не теряя сознание; он уже не сопротивлялся грязному поцелую, изо всех сил пытаясь сделать вдох или закричать, но не получалось, инквизитор не отпускал его, вцепившись в свою добычу, словно паук.       Прошло не меньше минуты, прежде чем итальянец дернулся в последний раз.       А Антонио лишь отодвинулся, смотря на тело. Отпустив кинжал, инквизитор провел окровавленной рукой по лицу уже мертвого грешника, оставляя на коже кровавый след; в глазах, кажется, блеснуло сожаление, но оно тут же исчезло.       Он сидел рядом с телом, всё ещё улыбаясь, но смотря куда-то вверх или в сторону, а потом задумчиво сказал:       — Так жаль…       И страшная тишина была окончанием всего этого, тишина — и ничего более.       Начало шестнадцатого века, инквизиция продолжала набирать обороты, всё было впереди, сколько ещё мотыльков попадет в ловушки священного огня?