...Вор

      Рос я в деревне.       Когда мне было всего лет шесть-семь от силы, я сбежал из дома от своей бабушки, которая внезапно решила установить для меня, школьника-новобранца, весьма жёсткий режим. Проживали мы в не особо отличавшейся своими размерами деревянной избушке. Она гордо восседала прямо на полянке, покрытой в то время пока ещё видным слоем нежной, салатового оттенка травы, в городе которой попросту не сыскать. Наличествовало у нас и своё мелкое сельское хозяйство: курочки, две козы да бурёнка — стандартный и ничем в общем-то не примечательный набор деревенщины, всё по мелочи… Жить ведь как-то надо.       Был у нас и огородец свой. Помню, выйдем с бабушкой, бывалыча, картошку копать; солнце мерзкое печёт, работать не хочется… Зато как отработаешь своего, сойдёт все три пота с тебя, — такая гордость берёт, столько мельчайших поводов для радости открывается, хоть жопкой ешь. Вернёмся на закате в свою лачугу, бабуля картошечку покрошит, нажарит с лучком, с маслицем домашним, сядем мы за стол брусчатый… Ах, какая же всё-таки прекрасная атмосфера царила в эти моменты. Солнце, которое ты ещё днём был готов чуть ли не убить, торжественно угасало прямо на глазах, заливая каждый уголок деревушки чистейшей пробы золотом. Да… Уверен, не ценить такую благодать было бы просто немыслимо.       А потом я пошёл в школу.       И словно самый грязный и лютый подземный бес подменил мою бабку: «В десенть вечера спать ложись, утром не мешкай, а то смятаны моей не получишь; а схлопочешь двойку — поедешь в свой поганский город дворы мести, не нужон мне у дома такой работничек»… Достала она меня, в общем. Ни капли светлого от такой родни, да и проку от её советов было ровно столько же. Решил я бежать из дома. Дождался подходящего момента, пока эта бабуська яйца из своих куриц вытряхивала… И сбежал.       Что ж, в какой я ситуации был тогда? Кушать совсем нечего, ночевать особо тоже негде. Хорошо хоть окраины у нас приличные, спаньё на открытом пространстве в целом никакой беды не влечёт (выпивохи всегда войдут в положение). Да только вскоре всё, что я горячо любил в местной природе, стало разубеждать в своей безупречности, а затем уже просто вызывало сплошной негатив. Оказалось, мягкая трава не так мягка, тёплое вечернее солнце не такое уж и тёплое. А трава ещё и невкусная. Полезли в голову мысли: как дуралейские коровы могут жевать эту гадость?! Гонял я думу, гонял… И так как я тогда уже был начинающим школьником (и довольно-таки неплохо начинающим, заметьте!), мне в голову пришла блестящая идея.       Наша деревушка под скромным названием Сладкие Уста как-то сама собой делилась на эдакие участки, на каждом из которых располагалось собственное хозяйство всяких разных семеек. Таким образом, у каждого семейства была своя территория, на которой оно жило и вело свою тяжбу. И именно благодаря этому я решил свою проблему.       Одним вечерком, когда солнышко вновь томно садилось за горизонт, делясь со всем миром своим алым закатом, я без единого понятия по поводу того, что вообще делаю, проник на территорию своих соседей. И мне повезло ещё, что не засекли, а то точно без ягодиц бы остался, исхлестали бы всего напрочь. Дважды засекли бы, получается! Благо они, по всей видимости, ложились спать или уже соснули. Итак, забрёл я к ним и смотрю: корова стоит. Хорошая такая корова, мясистая. Ударило мне что-то в голову: надо бы под неё лечь. Ну, мысля не воробей — я опустился на землю и легонечко проник под свою новую подругу. И внезапно моё детское личико упёрлось во что-то мягкое. Смотрю… а это вымя. Сочное такое, спелое вымя. Недолго думая, я ухватил всем своим ртом необъятную молочную сисю и принялся яро отсасывать у коровы вкуснейшее парное молоко. Данное занятие меня увлекло так, как не увлекало ещё НИЧЕГО в этой бренной жизни.       Опомнился я лишь глубокой, кромешной и абсолютно бесшумной ночью. Отстранив наконец нежное вымя, я утёр рот. Напился тогда всласть. Да и корова ни разу не шелохнулась: видимо, ей также пришлось по вкусу моё новое увлечение, либо она уже из милосердия одобрила мой способ выживания в тяжких деревенских условиях. Выкарабкавшись из-под тёлки, я лёг неподалёку в кустах и стал мирно засыпать.       Пробудиться меня заставил возмущённый лепет престарелой соседки:       — …Ну што енто за, бляхомух, такое?! Пришла корову подоить, а тут — на те! Тьфу, ядрёна мать! Ссохлась нахрен! Только вчерась титьками ходила свяркала — где енто всё тепереча, а? Эвона чертовщина творится, хулюганы тут шастають. Молочный вор!       Я же давился беззвучным хохотом у себя в кустиках. Чёрт, «Молочный вор»! Как же это звучало смешно! Смешно, нелепо, но в то же время просто гениально… Конечно, я решил закрепить за собой данное прозвище.       И вот прошла неделя, месяц, год… Я всё так же жил за счёт буферистых подруг в пятнышку, постоянно меняя своих жертв, этим самым давая им достаточно времени поднакопить молочной кормушки для меня. Хозяйки недоумевали, а я лишь похихикивал себе тихонечко. Слухи обо мне ходили уже по всей деревне; не удивлюсь, если о моей персоне шептался уже и город, пока ещё остававшийся для меня заветной мечтой.       Помню случай, приключившийся со мной однажды. Сижу я на пеньке, никого пока ещё не трогаю, а прямо ко мне подбираются три паренька. Одежда подрана, синяков на теле немерено. Сразу видно — малолетние бандиты. Если честно, мне стало жутко не по себе…       — Это ты тот самый Молочный вор? — резко, грозно задал вопрос один из них.       — Э-э-э…       Вот чёрт! Как, как они узнали это? Ну всё, меня рассекретили… Сейчас целая деревня об этом и узнает, ведь хулиганы же — они всё могут, лишь бы выпереть кого-то из своей хулиганской доли. Даже побить могут.       — О тебе тута всё село трещит.       — А, да... Я знаю. Это плохо?..       — Мазёвая работа, — ухмыльнулся пацан и протянул мне свою запятнанную тухлой сельской грязью ладонь (для рукопожатия). Кое-как покинув ступор, я ответил на его жест. Двое других молча и, как показалось, с уважительным одобрением закивали мне.       Вот так вот произошла встреча с местными авторитетами. Теперь я понимал: меня не просто боятся, меня уважают. Я стал будто бы богом своей деревушки. О, да! Именно этого и не хватало в каких-нибудь там мифах древних цивилизаций — бог Сисесос!       В конце концов, люди привыкли к моим выходкам, да и сам я, в общем-то, тоже. Жил я подобным образом лет десять. Постепенно сменялись коровы, их хозяева. Некоторые даже специально приезжали в нашу глушь проверить миф про Молочного вора! Всё-таки моё предположение было хоть отчасти, но верным.       Я покинул Сладкие Уста, когда мне было семнадцать.       Перебравшись в город к своим родственникам по матери, я ощутил всю красоту городской жизни и убогость той, старой, сельской. Я совершенно забыл про наших несчастных кур, про свою бабушку… Да и сейчас чего-то не знаю, жива она там или нет. Жалею даже, что не переехал сюда раньше и жил как чёртов кочевник. Что уж говорить, благие условия — всегда благо.       И всё равно день ото дня я провожу половину ночи под своей кроватью, нежно прильнув щекой к подложенной туда по приезде мягкой, розового цвета подушке.