Прикосновение

Ты с размаху заваливаешься на кровать, держа в одной руке телефон, а второй расстёгивая ремень. Свет со стола еле попадает на тебя – наверное, Джону видно только блики на очках. - Как ты себе это представляешь? Джон следит за тем, что ты делаешь, почти не моргая, и в глазах его блестит предвкушение – он даже не скрывает. В твоих тоже что-то блестит, даже руки потряхивает. И, может, живот периодически скручивает от волнения, но… - Встань и отойди немного. И футболку сними. Но это должно быть так круто. То, что вы собираетесь сделать. Джон делает то, что слышит, точно следуя каждому слову, и ты думаешь – специально он медлит или нет? Под его мешковатой футболкой, кажется, нет ни грамма мышц – только жилы, кости и кожа. У него острые рёбра – даже на вид, – отбрасывающие причудливые тени в полумраке, торчат ключицы и тазовые косточки, и тебе так сильно хочется прикоснуться к ним – хотя бы самыми кончиками пальцев, невесомо огладить, провести вдоль, что грёбаное расстояние просто выбешивает. Почему не изобрели устройство, с помощью которого можно касаться кого-то онлайн? - Теперь ближе. Живот Джона потрясывается – от холода, наверное. И от него же по коже идут крупные мурашки – ты не видишь, скорее чувствуешь. Джон растирает бедро большим пальцем, чувственно, с нажимом. Нервничает. Он тянет руку к камере, чуть поднимая её, а сам отходит дальше. Ты елозишь взглядом по экрану телефона – он кажется охренительно маленьким в этот момент, и это бесит, ведь ты не можешь дотронуться сейчас до такого манящего Джона. До такого необычного Джона, который там, чёрт знает в скольких тысячах миль, готов умереть от смущения, стоя так перед тобой. Делая такое только для тебя. Джон сейчас только для тебя и больше ни для кого. А ты можешь лишь рассматривать на нём каждую мелочь, пытаясь представить, какой он наощупь. Боже, это так тупо. Такое и в правду могло произойти только с Джоном (с вами). Джона видно еле-еле, он ждёт того, что ты скажешь, и нервное напряжение его подбородка почти можно ощутить физически. Говорить тебе не хочется, потому что единственное место, где напряжения точно нет – это мозг (по правде, говорить не хочется вам обоим). - Погоди, я с компа зайду. Джон? Он почти фыркает – фыркает? серьёзно? – но ты не можешь сказать наверняка, ведь грёбаный динамик так дебильно передаёт звук. У тебя заплетаются ноги, руки, глаза – ты просто представляешь, что именно Джон будет снимать после футболки, и у тебя по телу, прямо к члену, начинают бежать мурашки. Тебя морозит – хотя на лбу вроде как выступила испарина. На мониторе разворачивается голубое окно скайпа, и тебе почти хочется выколоть себе глаза, настолько оно яркое. А потом ты вспоминаешь, что глаза – единственное, чем ты можешь прикоснуться к Джону, пусть даже ментально (последние пару лет ты почти всё делаешь не по-настоящему), и становится абсолютно не жалко всё остальное. Приятно познакомиться, Дэйв Страйдер – человек-глаза. На Джоне мешковатые домашние штаны, его футболка валяется на спинке стула, которую едва видно в левом углу, а ещё ты видишь его белую кожу, засвеченную настольной лампой, и конец подбородка (он всё ещё жутко напряжён и взволнован). Чуть повыше пупка начинается тёмная редкая дорожка волос, которая, наверное, стала расти совсем недавно, и это, блин, почти трогательно. Джон весь из себя слишком трогательный и милый, и очки его больше лица. - Дэйв, скажи уже что-нибудь. Что мне делать? Д э й в. Боже, Джон, скажи это ещё раз. Д э й в. Д э й в. Д э й в. Д э й в. Д э й в. Твой мозг постепенно отключается, а язык присыхает к нёбу. Ты затеял что-то, от чего слетишь с катушек, однозначно. Джону неуютно, он переминается с ноги на ногу. Он ждёт. Скрещивает руки на груди, и ты почти представляешь, как он требовательно приподнимает одну бровь – Страйдер, ты что, уснул? – а потом понимаешь, что он просто хочет прикрыться. Хочет прикрыть себя. От тебя. Ты давишься пересохшей слюной и кашляешь, когда понимаешь, что именно он хочет прикрыть. И, чёрт, это заводит настолько, что приходится шире расставить ноги – сидеть становится неудобно. - Эм… - становится типа неловко? – Убери руки, так прикрываются только девчонки. Он резко одёргивает руки, вспыхивает, наклоняясь к камере. - Скажи спасибо, что я вообще в это ввязался, ты, блин!.. Ты не слушаешь. Ты в вакууме. Ты смотришь, как натянулась тонкая кожа на шее у Джона, как в холодном свете лампы сквозь неё просвечиваются жилы, как она обтянула кадык, будто вот-вот порвётся. Смотришь, как концы джоновых ключиц острыми иголками вылезают из плеч. Как. Торчат. Его. Соски. Они у Джона мелкие и круглые, и чуть коричневатые. Острые – ты наклоняешься к монитору, чтобы рассмотреть. А на концах почти красноватые. И всё-таки Джон приподнял одну бровь. - Потри их. Соски. Ещё никогда это слово не казалось тебе таким тупым (и сексуальным). Самое пошлое, что вы с Джоном когда-либо обсуждали – это плюшевые задницы и члены, да и вообще вы общались, как два асексуальных задрота. Ваши разговоры никогда не склонялись к такому, и то, что ты сейчас делаешь, рушит определённо многое. Определённо то, что тебе хотелось разрушить довольно давно. Локти Джона закрывают весь вид, поэтому он нелепо разводит их в стороны. У него узловатые длинные пальцы и широкие, почти огромные ладони. Джон всё ещё растёт – он невысокий и нескладный, с широкими плечами и длинными тощими руками, немного ссутуленной спиной и палками-ногами. И широкие штаны мешком свисают с его задницы – нихрена не видать. Правой рукой он дотрагивается до правого соска, кладёт на него указательный палец – интересно, он делал это раньше? Он вообще когда-нибудь делал что-то подобное? Он вообще, ну… девственник? Джон поглаживает сосок указательным пальцем, иногда скользит по нему большим – у тебя перед глазами всё плывёт. Расплывающиеся джоновы пальцы зажимают сосок и дёргают его, резко, сильно. Нервно. Ты представляешь, каково это, и твои собственные соски начинают ныть, чуть потираясь о внутреннюю сторону худи, а во рту сухо настолько, что прежде чем сказать, ты почти отрываешь губы друг от друга. - Покажи своё лицо. Он дёргается, и его вторая рука, до этого сжимавшая спинку кресла (так, что аж костяшки белели), как-то немощно повисает, сжимается в кулак, а потом тянется к камере. Джон поднимает камеру ещё выше, и ты перестаёшь видеть резинку его штанов. Зато теперь – ох. Джон красный, как рак, и то, что раньше казалось тебе бликами света и лагами камеры, на самом деле оказывается румянцем. У Джона на шее румянец. И на щеках. И на лбу. На носу. И уши его тоже красные. Он действительно умирает от смущения, смотрит тебе прямо в глаза и продолжает гладить себя. То есть ласкать – нет, он просто делает то, что ты говоришь. О чём он думает? Он представляет тебя? Тебе и в правду хотелось бы, чтобы Джон сейчас думал о тебе – ведь ты думаешь о нём почти всегда. Его очки забавно съехали на переносицу, а его глаза настолько невыносимо голубые, что у тебя замирает сердце. Нет, серьёзно, как он может быть таким? Потрясающим. Тебе никто и никогда не нравился настолько сильно, и даже восхищение своим бро ты не можешь поставить в сравнение с этим чувством. - Я так не могу. Говори что-нибудь ещё. - Ты меня сейчас на вирт разводишь? Джон закатывает глаза (его рука всё ещё сжимает сосок). Ты усмехаешься. Ситуация дебильная и неловкая, и от того, чтобы передумать, тебя отделяет секунд тридцать. - Боже, Страйдер, я стою тут полуголый и… трогаю себя. И у меня стоит. И у тебя, наверное, тоже… И в смысле это с самого начала было тем, о чём ты говоришь. Джон чешет затылок и глухо хехекает, и, наконец, убирает руку со своей груди. И ты понимаешь, что не вправе передумать. Нет-нет, когда угодно, только не сейчас. - Окей. О чём ты сейчас думаешь? Он выпаливает ответ, едва ли ты успеваешь договорить. - О том, что это дико и тупо. И у меня сейчас сердце остановится, и это ужасно. Ужасно, просто ужасно. Боже, почему Джон такой сложный? Почему ты думаешь только о нём, о том, что ему это нравится, не может не нравиться, ведь он улыбается. Почему он думает обо всём, что есть в этом мире, кроме тебя? Неужели ты такой блёклый на фоне остального мира? Неужели не заслуживаешь хотя бы толики внимания? От Джона. Кажется, он говорил что-то ещё, пока ты пялился в угол монитора. Там видно крохотное изображение тебя – ты тощий и сгорбленный, и, действительно, мало чем отличаешься от своей кофты, от стен в своей комнате, от всего, что тебя окружает. Ты почти похож на предмет мебели, и это даже в мыслях звучит как-то уныло. Вся твоя поза – уныние. Всё твоё существование – уныние и убожество. И, кажется, ты не достоин того, чтобы так управляться с Джоном. Ведь он всё ещё тебя слушает. И готов делать то, что ты говоришь. Чёрт, Джон, почему ты это делаешь? А я вот думаю о тебе, Джон. Джон. Джон. Джон. - Может, мне стоит как-нибудь сексуально стянуть очки? Ну, знаешь, прикусить дужку и… - Что?.. Окей, ты не особо приспособлен к существованию в мире вокруг тебя, в конце концов, ты не улыбчивый придурок с зубами, соизмеримыми с целым штатом. И, да, ты довольно уныл, если узнать тебя настолько, насколько ты знаешь сам себя. Но, боже, что несёт Джон? - Ну, там, облизать её… - Господи, нет. Нет. Джон, нет. Нет, он это всерьёз? Твой покерфэйс буквально трещит, ты на грани, и смешки вот-вот посыплются из твоего рта. Ты представляешь Джона плохой училкой в кожаной короткой юбке и чулках в сеточку, представляешь его пай-школьницей в клетчатой аниме-юбке и расстёгнутом бежевом джемпере – и в очках. И это смешно почти до колик, как-то тупо и по-идиотски, ведь Джон плоский. В смысле, он совсем плоский. Ты даже не уверен, есть ли у него задница, и слово «сексуальный» по отношению к нему звучит как неудачная шутка. Джон сексуальный в самом извращённом и неправильном смысле этого слова – он сухой и даже не подтянутый, потому что ему нечего подтягивать. И он самый прекрасный. Интересно, Джон вообще в курсе, насколько ты извращенец? Возможно, это даже хуже, чем дрочка на кукольное порно, или, может, по степени ужасности это где-то рядом. Потому что на Джона в одних очках (без ничего, хотя в другой ситуации ты мог бы рассмотреть вариант с юбкой и, может, даже чулками) у тебя встаёт каменно. Настолько, что приходится расстегнуть штаны. - Что, если я сделаю так? Он снова тянет руку к камере и опускает её чуть ниже, а сам отходит. У тебя перехватывает дыхание, а пульс заходится где-то в горле. Возможно, стоит попытаться сосчитать до десяти. Член упирается в резинку боксеров, и, чёрт, сейчас он настолько чувствительный, что тебе почти больно. Ты смотришь на Джона, не отрываясь. Он часто дышит, он всё ещё красный, его соски всё ещё стоят и… - Они так стоят от холода, или ты просто думаешь обо мне? И нет, блин, господи, нет! Ты не собирался это спрашивать, какого чёрта? Это слишком смущающе даже для тебя, даже для ситуации, в которой полуголый Джон почти облизывает свои пальцы, а у тебя стоит. Ты уже почти решаешься сказать «хватит», сказать что-нибудь о том, что Джон дрыщ и если ты посмотришь на его острые кости ещё минуту, то выколешь себе глаза. Ты почти решаешься неудачно пошутить, чтобы прекратить всё это, потому что стало слишком. А Джон по другую сторону экрана прикусывает губу, неловко трёт переносицу (он часто так делает, когда ему неловко), поправляет очки и открывает рот. У тебя в голове таймер, а в ушах – обратный отсчёт. - Я замёрз… И что-то обрывается. - И думаю о тебе. И взрывается. Ты дёргаешься и обхватываешь свои щёки руками, потому что это – ты даже в мыслях не собираешься отрицать – более чем смущающе. Потому что Джон, кажется, выделяет тебя среди остального барахла в комнате и… ты его возбуждаешь, да? Он смотрит на тебя, и он такой красный, что становится немного жутко. Чёрт, ты действительно не можешь остановиться сейчас, потому что тогда вы оба зависнете между – а нужно выбрать что-то одно. Может, Джону будет легче, если он не будет тебя видеть? - Встань боком. Джон странно кривит брови – вдруг он ожидал от тебя какого-то ответа? Типа «знаешь, Джон, на самом деле я дрочу на тебя уже полтора года, поэтому круто, что ты сказал то, что ты сейчас сказал, ведь оно на самом деле что-то значило» такого? А вдруг это ничего не значило, кроме того, что Джон в какой-то степени тоже извращенец, раз ему нравится, как кто-то наблюдает за тем… - ох. Матерь божья. У Джона стоит. Стоит так, наверное, как и у самого тебя – штаны натянуты, и картинка ходит туда-сюда, потому что Джон переминается с ноги на ногу. Ему, должно быть, жутко стыдно. Ведь он всё ещё не гей. Наверное, если бы ты был сейчас рядом, то смог бы увидеть пятно на его штанах. Ты уверен, что оно, хоть и небольшое, должно там быть. И, блин, Джон, остановись и дай тебя разглядеть. Штаны Джона висят на самых бёдрах, свет из лампы затекает прямо в глубокие ямки над поясницей, а его стояк действительно сексуальный. - Сними… Твой голос хрипит и подрагивает, хорошо, что он вообще есть, ведь ты на грани. На грани безумства, где не хочется ничего – только видеть. И трогать, и чувствовать – но всё это невозможно. Рука Джона больше не дрожит, а его живот больше не трясётся, будто он беззвучно всхлипывает. Кажется, он что-то решил. Что-то важное для вас обоих, да? Джон стягивает штаны до середины бёдер (ты их почти не видишь), и чуть разворачивается к тебе. Хочется попросить его подойти поближе, но тогда не будет видно лица – хотя ты всё равно на него сейчас почти не смотришь. У Джона реально худые ноги, и ты отводишь взгляд к заднице, потому что ты мечтал о ней (да, блин, признайся себе, ты именно мечтал) последние несколько месяцев. И… И её нихрена не видно. Потому что на Джоне дебильные семейники с эмблемой охотников за привидениями на левой ягодице. Ещё никогда эта раздражающая хреновина не выглядела настолько раздражающей. Хотя, чёрт, она по умолчанию раздражающая. Это на самом деле отстойно и, может, ты бы подумал о степени отстойности этих трусов ещё какое-то время, если бы Джон не потянулся рукой к члену. Трусы около него собрались крупными складками, и он реально стоит. Ты просто чувствуешь собственный стояк, смотришь на член Джона и понимаешь, что тот возбуждён уж точно не меньше. Интересно, сколько эмоций сейчас испытывает Джон? Он так возбуждён, а ещё он жутко красный от смущения и, ко всему прочему, он действительно не знает, что ему делать. Рука Джона зависла над членом. Наверное, ему хватит пары касаний пальцев, чтобы кончить – прямо как тебе. Чёрт, Джон такой правильный: он ничего не делает просто потому, что обещал делать только то, что скажешь ты. А ты не знаешь, что тебе сказать. Ты всё ещё держишься руками за щёки, как девчонка, которой признались в любви, и твои щёки всё ещё горят. У тебя от волнения потрясывается нижняя губа. И, кажется, наушники упали под стол, пока ты махал локтями. Ты вырываешь кабель из колонок. - Смотри-на-меня. Твои слова сливаются в один сплошной мычащий звук – ведь тебе так хорошо, так жарко. Джон обжигающий даже на таком расстоянии, даже через грёбаную вебку. Обжигающий, несмотря на ледяное окно скайпа, несмотря ни на что, и если бы ты сейчас был рядом с ним, то уверен, что сгорел бы. Боже, тебе хочется сгореть заживо. - Чёрт… Его голос звучит из колонок почти на полную громкость, и это великолепно. Джон деревянной походкой идёт к столу, и ты почти кричишь «нет, вернись!», потому что тебе видно всё меньше и меньше. А потом он начинает крутить камеру туда-сюда, перед тобой каруселью проносится комната Джона – и его лицо. Близко. Ты видишь всё: то, как Джон сгорбился перед монитором, опираясь рукой о стол, его красное лицо, блики на очках. Его стояк. Его руку. На нём. - Чёрт, Дэйв, я бы сделал это, даже если бы ты не сказал. Джон начинает рукой тереть член через штаны, он смотрит тебе в глаза – ты уверен, что ему пофиг на твои очки, что он видит сквозь них, потому что ты чувствуешь, как ваши взгляды пересекаются. Ты не видишь больше ничего и, по правде, даже не хочешь видеть. Ты в вакууме из Джона. Видишь лишь его, и в ушах звучит только он. И ты уверен, что, если бы был рядом, дышал бы им. Для тебя всегда существовал лишь Джон, он был самым важным. И сейчас ты чувствуешь, что для него ты достаточно яркий, не слишком похожий на мебель или неудачную шмотку. Джону не хочется прятать тебя куда подальше. - Потому что, блин, прости, но на самом деле я тебя обманул. Т ы н е н а в и д и ш ь р а с с т о я н и е. Ты, кажется, понимаешь, к чему клонит Джон, и тебя разрывает на части. Хочется сказать что-нибудь в ответ, но язык провалился в глотку, да и вообще во рту чертовски сухо, а горло сдавило таким спазмом, что ты даже сглотнуть не можешь. А ещё хочется подрочить, ты чувствуешь, насколько член влажный, смотришь на Джона – и, боже, хотя бы просто прикоснуться к нему, чтобы кончить. Тебя переполняет всё на свете, и хоть от чего-то надо избавиться. Но ты сжал свои руки в кулаки, и, кажется, они парализованы. Ты совсем не можешь пошевелиться. Тебя здорово потряхивает, а глаза уже почти слезятся из-за того, что ты не моргаешь. Джон… Д ж о н. Он резко дёргает рукой, кривится (ты представляешь, как ткань елозит по его члену, это действительно не особо приятно) и всё ещё говорит тебе что-то. Это что-то важное, ты не сомневаешься, но… Почему у него такие глаза? Ты ни разу таких не видел, никогда. Они голубые даже сквозь тёмные линзы очков. Боже, насколько же они голубые на солнце? Ты хочешь увидеть, жутко хочешь. И то, как блестят на солнце глаза Джона, и то, как нелепо он улыбается, эти его невыносимые зубы – ты хочешь всё. Ты, правда, никогда такого не чувствовал: это похоже на что-то вечное и постоянное, что-то, чему не суждено когда-либо измениться. Что-то важное, чего ты, идиот, не мог найти так долго (вообще-то, ты даже не искал). Тебе никогда не хотелось смотреть на что-то так долго, не отрываясь. Тебя никогда не парализовало. И пальцы никогда не кололо от необходимости прикоснуться, а руки не дёргались, пытаясь поймать что-то фантомное и едва ли существующее. - Я просто не знал, как ты ко мне относишься, и поэтому… Ты… любишь его? Да, блин. Ты Дэйв Страйдер, и ты по уши втрескался в этого… в него… в Джона. И он тоже. Тебе становится смешно, а к горлу подкатывает комок. Вы идиоты. - И, в общем, Дэйв… - Джон. «Джон, я спустил, не дотрагиваясь до себя»