Я кричал: "Отец!"

6 октября 1553 год. Год Смерти Шехзаде Мустафы. Я, одетый во всё белое, на своём белоснежном коне ехал к своему отцу, как тот мне повелел. Война с персами только начиналась, и мои братья принимали участие в походе. Баязед был назначен регентом Султаната во время отсутствия в столице Повелителя. Я, попрощавшись с Нисой, с матушкой и своими дорогими детьми — Шехзаде Мехмедом, которого я назвал в честь покойного и горячо любимого брата, и Наргиз Султан, моей красавицей-дочкой, — отправился на верную смерть. Да, я знал, что мне уготовано. Очередная клевета Хюррем Султан, Рустема Паши и, к моему величайшему сожалению, Михримих Султан, моей любимой сестрички, которую я всегда любил и предательства от которой не ожидал. Её я винить не вправе: за всё ей придётся ответить перед Аллахом, и, к тому же, её можно понять. Она делала это ради будущего своих братьев. Своих родных братьев. Я слышал, вернее, мне всегда говорили, что плохих людей не бывает, что с ними что-то за жизнь происходит, что они превращаются в плохих, что им, как никому другому, нужна помощь. Но не думаю, что Рустему она когда-либо была нужна. Он всего добился с помощью женщин. И власти, и отношения к себе. Ему тоже предстоит ответить за свои грехи. Чтобы он ни делал, как бы он ни клеветал и сколько бы ни пытался меня убить, я всегда был спокоен. Видит Аллах, я ничем не заслужил такого к себе отношения от него и Хюррем Султан. Лишь тем, может быть, что я сын Махидевран Султан. Что касается матери моих братьев и сестры, то тут совсем другое дело. Хюррем Султан никогда меня не любила, считая главной угрозой. Всегда боялась, что, взойдя на трон, я повелю казнить своих братьев, а её сошлю. Я ни один раз говорил — и ей, и своим братьям, — что никогда их и пальцем не трону, если они, конечно, сами не восстанут против меня. Они любили меня, я любил их и всегда доверял, так что, видит Господь, я бы никогда на них даже руку не поднял. Так почему же, скажите мне, Михримах не верила мне? Почему она решилась на такое предательство? Она любила меня, и ей всегда было известно то, как сильно её люблю я, — об этом ей ни раз напоминал Джихангир, мой верный братец. Так почему же её не удалось убедить в моей любви к братьям ни мне, ни Джихангиру? Всё просто. Её не устраивало то, что, взойдя на трон, появится лишь вероятность, что я не казню братьев. Ведь то, что я говорил, всегда было обещанием, в которое она не верила. Грустила ли она после моей смерти? Плакала ли? Известно одному Аллаху. Но, я уверен, когда от тоски по мне умирал брат Джихангир, она всё же чувствовала свою вину за предательство, пусть и считала, что делала это во благо. Господь лишь знает, что пришлось испытать моим братьям, моей матери, законной жене, моим детям и… Отцу. Принять такое решение — казнить собственного сына, да ещё и у себя на глазах, — решится не каждый. Он любил меня. Он гордился мной. Он боялся меня. Меня, моей силы, власти, янычар, что любили меня, беев, которые были мне верны, слуг. Он знал и понимал, как все меня любят, — это ему всегда нашёптывала Хюррем Султан, при каждом удобном случае лишний раз напоминавшая ему о том, как сильно меня любят и поддерживают янычары. После того, как верный слуга Рустема отравил кафтан, что отправил для меня Повелитель, я приехал в столицу с тысячами воинов. Встретив янычар, которые потом примкнули ко мне и последовали за мной, я продолжил путь. Остановившись у дворца, встретив Рустема, я отправился к отцу. Да, он был зол и не понимал, что всё это значит. Да, он ни раз продумывал, как я ворвусь к нему в покои, и мы начнём бой. Но я пришёл отдать свою жизнь, как воин, умереть, как подобает Шехзаде. В тот день раскрылась правда. Повелитель не отравлял кафтан, а предатель-Рустем, связавшись с Принцем Персии, который просил помощи, уговорил его сказать Повелителю, что кафтан отравил его брат, чтобы поссорить меня с Повелителем. Какое удивительное враньё! И чем такой подлый человек, как Рустем, заслуживал руки моей сестры? Узнай мой отец правду, он бы немедленно казнил его, но разве это сказка? Только в сказках всё тайное становится явным, а в конце все счастливы, живы и здоровы. В реальности, мой отец до конца своих дней верил, что поступил правильно, что я по-настоящему в любой момент мог начать восстание, договорившись с персами о помощи и сотрудничестве. Но, видит Господь, я всегда был верен своей семье. И в той, что родился, и той, что сам создал. Помнится, когда-то Михримах собрала всех нас, своих братьев, чтобы помирить Селима и Баязеда. Они тогда ещё поссорились по-крупному. В любом случае, в начале всё было хорошо. Беседовали, рассказывали о чём-то, смеялись, вспоминали прошлое… Эти счастливые мгновения навсегда запечатлились в моей памяти. Это были последние часы, когда мы все вместе были по-настоящему счастливы. Тогда мы были семьёй. В тот момент, когда после первого похода на Персию, Повелитель возвращался обратно, ему стало плохо. Вернувшись в столицу, ему было настолько больно, что он лежал у себя в покоях, не двигаясь, долгое время. И когда, наконец, мне пришло письмо от Рустема, что Повелитель зовёт меня, я, конечно же, поехал, прекрасно осознавая, что это ловушка. Переодевшись в мою одежду, взяв мою саблю и сев на моего коня, был убит мой верный слуга, Явуз. Он говорил, что для него честь умереть за меня, что он горд. Я благодарен ему. Прибыв в столицу, зайдя в покои Повелителя и увидев Хюррем Султан и окинув её взглядом, я кинулся к кровати отца и с моих уст с трудом вырвалось одно единственное слово: «Отец». Услышав мой голос, он медленно раскрыл глаза. Улыбка отразилась на его лице. Такая родная и, в тот момент, добрая. Хюррем Султан, дотронувшись до моего плеча, просила о помощи. Оказывается, мой брат Селим отправился к янычарам, как регент Султаната, чтобы доказать тем, что Повелитель жив и здоров. Хюррем сказала, что, скорее всего, янычары попытаются убить моего брата. Без сомнений, эту ловушку для него подстроил Рустем, чтобы единственным претендентом на трон был Баязед, которого он с Михримах поддерживал. Я спас его, прикрикнул на янычар и отправился обратно к отцу. В покоях меня вновь ждала Хюррем. Тогда я ей тонко намекнул о покушении, что было устроено на меня в пути. Она отпиралась, говоря, что не замешана в этом, что не собиралась покушаться на мою жизнь, что, наоборот, приказала Рустему сообщить мне о состоянии Повелителя и вызвать в столицу, не более. Думая, что последним желанием её мужа будет возведение меня на престол, она не имела ничего против, смирилась. Поверил ли я в это? Не знаю, моё сердце сомневалось. В любом случае, Повелитель, слава Аллаху, очнулся и собственноручно казнил командующего янычарами. Моим мечом. А потом, уже окровавленный меч положил обратно, при этом как-то зло смотря мне в глаза. Я не знал, что мог значить тот взгляд. Я не видел в его глазах ничего. Лишь пустоту. Через четыре года, в год моей смерти, в день, когда всё должно было случится, я в глазах отца видел всё. И боль, и злость, и страх. Все чувства перемешались, не давая ему здраво мыслить. Всем и вся казалось моё сотрудничество с персами клеветой, но не ему. Тяжело ли ему давалось решение о моей казни? Скорее всего, да. Ведь он любил меня, ведь он поклялся мне, что не убьёт меня, как и я поклялся ему, что не восстану против него. Но что стоило его слово? Ведь он когда-то давно уже убил своего лучшего друга, мужа своей сестры, своего когда-то Великого Визиря, своего брата — Ибрагима Пашу, которого также защищал от себя самого. Я шёл на верную смерть, я знал это. Независимо от того, что говорил брат Джихангир, придя ко мне за день до моей казни. Он побеседовал с Повелителем и считал, что он выслушает меня, что не казнит. Я сказал ему тогда, что его слова и улыбка на лице придали мне уверенности. Я врал. Подарив своё кольцо брату, я велел ему идти к себе, а своему верному слуге приказал сопроводить его. Обнявшись в последний раз, я понял, что никогда не смогу представить, какого будет Джихангиру после моей смерти. Мой любимый младший брат, которого жизнь одарила горбом, который с детства мечтал быть, как мы, его старшие братья. Только одному Аллаху известно, какой груз он нёс в душе, всем остальным же - тот, что был у него на спине. Войдя к Повелителю в день своей смерти, на что я надеялся? Поклонившись ему, знал ли я, что за мной стоят мои палачи? Чтобы там ни было, я, в глубине души, надеялся и верил, что отец не казнит меня, что он сдержит обещание, — тоже самое я сказал матери перед отъездом, она же мне напомнила о судьбе Ибрагима Паши. Когда на мою шею была накинута верёвка, когда меня стали держать несколько здоровых палачей, почему я сопротивлялся? Это был приказ отца, это ясно. Но почему же мне не хотелось умирать, пусть я и знал, что решение Повелителя нельзя осуждать, обсуждать и тем более не выполнять? Пока я боролся за свою жизнь, отец кричал моё имя, тем самым как бы говоря, что я не должен сопротивляться, что это его приказ, что всё так и должно быть. Дрожал ли в тот момент его голос? Когда перед тобой душат твоего сына, которого ты считаешь предателем, возможно. Отбросив палачей, я бежал от них. Да, в пути я знал, что, скорее всего, не вернусь, что, скорее всего, меня казнят, и должен был смириться со всем: у меня было достаточно времени. Но почему же я бежал? Наверное, всё это инстинкт самосохранения. К своей смерти просто невозможно подготовиться. И я не смог. Просто не смог спокойно остановиться и дать себя задушить. А кто бы с этим справился? В любом случае, на меня набросился верный слуга Рустема Паши и собственноручно задушил меня. Это и есть смерть достойного Шехзаде? Так ли должен умирать сын Повелителя Мира? Я хотел умереть, как воин, приехал к отцу, как сын, но был задушен, как предатель. Вот ты, мой отец, приказавший меня казнить, держишь моё бледное тело, прижимаешь к себе и зовёшь меня. Но я не в силах открыть глаза. Вот моё тело несут янычары, которые в то же время стучат кулаками по сердцу, говоря тем самым, что боль их едина. Вот мой верный слуга, мой друг, Ташлыджалы опускает голову мне на грудь и плачет. Вот мой брат, Джихангир, который до последнего верил, что всё будет хорошо, рвётся ко мне, зовёт меня и плачет. Вот моя мать, которая до сих пор не может поверить в случившееся. Ужасно, когда родители доживают до смерти своих детей. И Баязед, узнав о моей смерти, не мог остаться равнодушным. Он тоже знал, как я его люблю. И даже Селим, также боявшийся меня, скорбил обо мне. Только тогда отец поймёт, что совершил ошибку, когда предстанет перед лицом Аллаха и тот поведает ему, кто виновен в моей смерти. Пока же, ему остаётся только горевать. Что кричал Ибрагим Паша, когда Повелитель находился в соседней комнате? Он кричал: «Повелитель!» Что кричал я, когда мой родной отец находился в метрах от меня? Я кричал: «Отец!»