Имя твое — волк.

Только имя твое я в кармане ношу, Никому не расскажу, не поведаю быль. Пусть разум вечно твердит, что не достоин тебя, Что слишком мало любя, жизнь тебе подарить.

Я заметила его три дня назад. Он ходил кругами вокруг дома, приглядываясь, принюхиваясь. Едва я выходила на крыльцо, он отбегал подальше, неуловимой тенью скользя в кустах. Не каждый умудренный жизнью охотник заметил бы его, скользящего в сизых сумерках. Нет, я не ведьма, обладающая ночным зрением. Я простая знахарка, но грош была мне цена, если бы я не почувствовала его рядом. Это был волк — истощенный, побитый, голодный, несмотря на то, что в лесу полно дичи. Шкура местами вылезла, где-то висела клоками, уши были подраны. Он кружил вокруг избы, иногда подходя совсем близко к стенам. Неделю он метался, то исчезая, то появляясь снова, а ночами слышался его тихий и невыразимо тоскливый вой. Вчера он ни с того ни с сего пропал. Я успокоилась — чужак ушел из наших краев, ища более подходящее для себя место. Или местные волки задрали бирюка. Жаль мне его не было, ведь все в жизни течет своими, иногда непостижимыми для нас законами. И смерть, и жизнь взаимосвязаны, и за все поступки приходится расплачиваться. Как правило — кровью. Но его жалобный вой в ночь перед исчезновением, напоминающий скулеж волчонка, стоял у меня в ушах, не давая покоя. Я была уверена — он пел свою последнюю песню. На улице была почти ночь. Я тоскливо взглянула на десяток пучков трав, лежащих на полу чердака, отыскала взглядом пустое ведро. Было ясно, что без воды отвары сами не приготовятся, поэтому придется идти за ней. Изба стояла в ста шагах от небольшой лесной речки с чистой водой и медленным, неспешным течением, несущим крупинки ила. Вода приятно охладила босые ступни, когда я, подобрав подол платья, вошла в реку. Закатные облака у самой кромки горизонта окрасили мир в алые цвета, словно небо с одного края окунули в кровь. Плохие облака, несущие ветер и грозы. Вместе с ветром и льющейся с небес водой завтра на мир сойдет что-то страшное. Нет, оно не каждому принесет горе. Только тем, кому пора платить по счетам. За счастье, за удачу, за везение… Жизнь — тварь, я это знаю, она за все берет сполна, не щадя. Подняв полное ведро, я направилась назад к избе. Легкий ветер подталкивал в спину, шепча: «Спеши, спеши, не успеешь!». А ветки берез наоборот цеплялись за одежду и волосы, оберегая, отговаривая идти, умоляя повременить. Давешний волк стоял на краю поляны справа от сруба. С дрожащими лапами и стрелой, торчащей из правого бока. Он долго вглядывался мне в лицо своими не по-звериному отчаянными глазами, а потом стал медленно приближаться, сильно припадая на раненый бок. Лапы почти не держали зверя, казалось, что еще немного, и он упадет, чтобы больше никогда не подняться. Я поставила ведро на землю. И медленно пошла волку навстречу. Зверь остановился, а глаза его, прежде сиявшие отчаянием и немой мольбой о помощи, вдруг подернулись поволокой безразличия. — Кто же тебя так, лесной царь? Лес, в котором стоит моя изба, священен для волков. Здешние жители давно привыкли к такому странному и опасному соседству, а вот пришлым приходится долго внушать, порой и силой, что шкура волка — не самый хороший повод для хвастовства. Охотники не трогают волков, а те не трогают людей, иногда даже выводя заплутавших из чащи. Убить или ранить священного зверя в его лесу — подписать себе смертный приговор. Не от рук людей, а от нарушенного вето Всевышних. Я медленно протянула руку к морде волка, но он сам ткнулся мне в ладонь сухим горячим носом. — Пойдем-ка в дом, дружище, — произнесла я, возвращаясь к ведру и направляясь к дому. Волк поковылял следом за мной, начав тихо-тихо поскуливать. Я думала, что он не сможет подняться по крыльцу и ему придется помогать, но зверь, пересилив себя, поднялся сам. Гордый. Мудрый. Но безрассудный и странный. Умирающий волк никогда бы не вышел к людям. Едва я отошла к полкам с травами, ища нужные снадобья, как лапы перестали держать его, и он свалился на пол. Звук был слишком тяжелым для волка, зато вполне нормальным для человека. Я рывком обернулась к двери, выхватив из висящих на поясе ножен небольшой кинжал. На полу, в том месте, где мгновение назад стоял волк, на левом боку лежал обнаженный мужчина, неловко подогнув под себя руку. Говорят, на севере есть княжество, где живут настоящие колдуны, где люди могут превращаться в диких зверей, а правит ими род великих князей, волков-оборотней, настоящих предводителей с лощеной шкурой и чарующими мудрыми глазами. Вернув кинжал в ножны, я осторожно подошла к мужчине. Мутное сознание вернулось к тому, и, едва я приблизилась, он с хрипом перевернулся на спину. А потом уставился своим замученным зеленым взглядом мне прямо в глаза. Я почувствовала, как волоски на спине и руках встают дыбом. Это был взгляд не умирающего человека. Это был взгляд загнанного в капкан зверя, готового к последнему рывку, зверя, который заберет жизни многих вставших у него на пути врагов, чтобы потом упасть рядом с ними. Я присела рядом на колени, аккуратно ощупывая место раны. Стрела ушла глубоко в легкое, без ножа не вытащишь. Я чувствовала — стрела пропитана ядом, вся, от древка до наконечника. Странное оперение, не принадлежащее ни одному соседнему народу, пестрело черными и желтыми полосами. — Добей уж сразу, — едва слышно прохрипел мужчина. Некогда глубокий, красивый голос сейчас был сорван бешеной гонкой по лесу и сипел. Где-то в горле клокотала кровь. Раненый устало прикрыл глаза, готовясь провалиться в спасительную, блаженную темноту. Во мне проснулась гордость. За кого меня принимают, если считают, что смерть лучше, чем лечение? Да, я молода. Но молодость не означает отсутствие знания или умения. Можно, разменяв пятый десяток лет, остаться дураком, а можно в неполных тридцать стать мастером своего дела. — Не к тому ты пришел, тогда. Я знахарка, а не палач. Мужчина насколько мог глубоко вздохнул, намереваясь ответить, но обмяк, так и не открыв глаза снова. Я встала, закрыла дверь и ставни, зажгла все свечи, что были в избе, и привела его в чувство. Упасите Всевышние, если кто-нибудь из тех, кто гнался за волком, заглянет в приоткрытое окно. Я попыталась растолкать его, чтобы довести до лежака. Зеленые глаза смотрели мимо меня, безразлично уставившись в потолок, только когда он, опершись на меня, пытался дойти до лавки, боль окончательно привела его в чувство, и он на мгновение посмотрел на меня трезвым и осмысленным взглядом. Сейчас я нисколько не жалею, что тогда спасла мужчину, чьего имени не знала, я искренне рада, что провозившись с ним всю ночь, сумела раздуть из искры костер его жизни. Но в тот момент я не была уверена, что поступаю правильно. Мало ли, за какие заслуги его хотели убить? Может, он сам убийца, тиран, палач, убивший десятки людей. Насильник, пират, прибывший с Загорных островов? Вариантов было много… Но как бы то ни было, светловолосый мужчина, крепко спеленатый тугими повязками, лежал на лавке, укрытый шерстяным одеялом и бредил, мечась в горячке. Стрелу я тут же отправила в огонь, нечего ей делать в доме не воина. Кинжал, и тот, чаще используется для срезания непослушных стеблей растений, чем для устрашения. Вливать противоядие через крепко сжатые зубы казалось делом почти безнадежным, мне даже хотелось в какой-то момент все это бросить, но оставить его умирать я не могла. Бессвязное бормотание мужчины прерывалось иногда четкими фразами, которые никак не сливались в единую картину. Имена, даты, поручения кому-то… Утром, тщательно проверив, чтобы на поляне перед домом никого не оказалось, я распахнула окна. Вынесла и зарыла окровавленные тряпки и наконечник стрелы, как того требует обычай. При свете дня спасенному оказалось лет тридцать. По изящным кистям рук, по правильному, но некогда сломанному носу, я поняла, что передо мной знатный господин. Что он делал на окраине чужого княжества, избитый, раненый? Вопросы толпились в моей голове, но некому было их задать — мужчина еще ни разу не открыл глаза, валяясь в бреду. Я села перебирать травы, то и дело бросая взгляд на своего беспокойного больного, когда в дверь постучали. Окно я занавесила неплотной шторой так, чтобы свет и воздух проникали, а увидеть с улицы то, что творится в доме, было нельзя. Моя душа, почувствовав неладное, сразу ушла в пятки. Я чувствовала, не знаю как, но точно знала — пять человек, с оружием. И собакой. Завесив ширмой лавку, на которой лежал оборотень, я открыла дверь. Всевышние, не бросайте же свое непутевое дитя! На пороге дома стоял худой смуглый человек южных кровей. Рядом с ним огромный волкодав, которого он держал за ошейник, казался еще огромнее. Рассредоточившись по поляне, на меня смотрели еще четыре мужчины. — Чем могу помочь? — спокойно спросила я, прижавшись спиной к косяку, чтобы не дрожали ноги. — Скажи, красавица, тут волк не пробегал? — глухим басом спросил мужчина, сдерживая волкодава, рвущегося в глубину дома. — Пробегал, — ответила я, сглотнув. — Всю ночь ходил вокруг дома, выл, скребся в дверь. Всевышние уберегли. — Вот как оно в жизни бывает, — покачал головой южанин, с едва заметной насмешкой глядя на меня. — А в дом к тебе волк не забегал? — Нет! — твердо ответила я, понимая, что пропадаю. Пропадаю, умираю из-за мужчины, чьего имени не знаю, которого спасла поддавшись шестому чувству или шепоту богов… В лесу тоскливо завыла стая волков, послышалось тявканье грызущейся своры. Волкодав насторожил уши и вместо моего дома обратил свой взор туда, потянув за собой хозяина. Южанин направился за своим псом. — Прости, красавица, видимо, правда, не забегал. Все мужчины ушли с поляны, а я продолжала стоять, чувствуя, как дрожат колени, а к горлу подкатывает комок слез. Вот зачем мне все это нужно? Я резко развернулась и ушла с крыльца, хлопнув дверью. Заглянула за занавес и застыла. Мужчина с плотно зажмуренными глазами сидел на лавке, вытянув руку в том направлении, в каком выла и огрызалась стая волков. — Они уйдут на запад вслед за волками, — едва слышно, бесцветным голосом прошептал раненый, опуская руку и начиная тяжело заваливаться набок. Я подхватила его и опустила на лавку. Выругавшись, отдышавшись и успокоив дрожащие конечности, я разрезала повязку на груди мужчины, чтобы сменить ее. На месте раны остался лишь свежий, но полностью затянувшийся шрам. — Всевышние, дайте мне силы не применять силу, — выдохнула я. Я присела на стул рядом с лавкой и, кажется, на секунду закрыв глаза, провалилась в сон, положив голову на стол. Мне снились люди, вонзающие в молодого волка кинжал за кинжалом, копье за копьем, а он все не умирал, огрызался на врагов, сверкая своими зелеными глазами, не позволяя снять с головы княжеский венец… Когда я открыла глаза, мужчина сидел на лавке, уткнувшись в меня взглядом. Я гордо распрямила спину, подбирая слова. — Вы все еще хотите, князь, чтобы я Вас добила и не мучила? — обращение, навеянное сном, вырвалось само собой, а когда я поняла, что сказала, зажимать рот было поздно. — Не нужно титулов, травница. Называй меня Дигнус. — Десперата, — с трудом выдавила я из себя, чувствуя, как холодеют ноги и пальцы рук при звуке его имени. Только сейчас я поняла, что законы мира незыблемы. А самый главный закон — жизнь за жизнь — исполняется всегда. Мне было пять лет. Я не знаю, в какой стране я тогда жила, как звали моих родителей. Они погибли в засушливое лето, когда поселения горели с трех сторон огромной равнины, на которой мы живем, исключая северную ее часть, выходящую к холодному морю. Но в память мне врезалось лицо вельможи, который, судя по всему, выполняя поручение князя, отправился в полыхающую страну в качестве царского посланника. Как оглушительно кричал тот мужчина, когда мальчик, его сын, всего на пару лет старше меня, кинулся в горящий дом, в который не рискнули войти даже дюжие мужики, рассудившие, что они нужнее этому свету, чем мечущаяся в огне истошно кричащая девочка. — Дигнус! — кричал князь, тогда ошибочно принятый мной не за того. И ведь я помнила эти глаза… Только даже не рискнула предположить, что встреча еще когда-то случится. Много воды с тех пор утекло, много дорог было исхожено и изъезжено девочкой, а позже — девушкой, которую после пожара милостиво взяли к себе цыгане. — Не каждый день такое имя услышишь в глухой деревушке, — заметил Дигнус. — Не каждый день встретишь на своем пути раненого князя, — ответила я, вставая со стула. — Да, не каждый день спасешь его от смерти, — кивнул Дигнус, откидываясь на стену. — И как же князь докатился до того, что его нужно было вытаскивать чуть ли не из рук Всевышних? Я достала с окна закваску, намереваясь напечь хлеба, молоко и дрожжи были на месте, а вот муки осталось совсем мало. Придется идти в деревню. Мужчина не ответил на мой вопрос и, кажется, снова задремал. — Мне уйти надо, — сказала я ему. — Хорошо, — откликнулся Дигнус. — Не выходи из дома! — Хорошо. — И не разговаривай ни с кем! — Хорошо. — Ты вообще меня слушаешь?! — разозлилась я. — Разумеется, — зеленые глаза с удивлением воззрились на меня, и я почувствовала себя полной дурой. — Вот и замечательно. Я выскочила из-за двери, глубоко вдыхая и успокаиваясь, прежде чем идти. Дорогу от деревни до моей полянки я знала назубок, но в таком настроении, чем черт не шутит, куда заведет знакомая до последней веточки тропинка. До деревни и обратно в избушку я дошла за пару часов. Милена, добрая хозяюшка, которая каждую зиму посылала ко мне мужа за лекарством для захворавших детишек, рассказала последние новости, поделилась мукой, отказавшись брать деньги, еще и яблок на дорожку сунула. В ответ она приняла только леденцы, которые пахнут мятой и лимонницей. Малышня провожала меня до самого земляного вала перед воротами в деревню, прячась за деревьями, углами домов. Они считали меня доброй колдуньей, потому что не знали тонкостей того, что я считаю обыденностью. Для них было чудом лечение болезней простыми травами, вкусно пахнущие веники, отгоняющие мошек от окон… Как бы я сама хотела верить в чудо! Знахарка, которая за время моих скитаний с цыганами учила меня своему мастерству, всегда говорила — люди боятся того, чего не знают, и благоговеют перед теми, кто делает то, чего не могут все остальные. Она оставила мне множество разных книг, которые были прочитаны мной, а главное — поняты. Знахарка, колдунья, чародейка… Разные названия, несущие одну суть и один смысл жизни — помощь людям. Изба меня встретила тишиной. Дигнус лежал так же, как и до моего ухода, но я была уверена — он заглянул в каждый уголок моей обители, даже заслонку печи отодвигал. Я уже говорила, я не ведьма, но на чутье мне грех жаловаться. Я просто знала, где он ходил, что трогал. Будто стены дома сами сообщали мне это. Я прошла к маленькому закутку за печкой и начала греметь горшками, замешивая тесто, занимаясь обычными делами. — Где тут можно помыться? — оторвал меня от готовки настырный голос, уже приобретший свою бархатистость. На нем все зажило даже быстрее, чем на собаке, ей-богу. — Не прикидывайтесь, князь. Вы прекрасно знаете, что в сотне шагов от дома есть река, — я откинула со лба прядь, повернувшись лицом к мужчине. — Вы правы, это была всего лишь вежливость, чтобы вы знали, куда я иду, — Дигнус передернул плечами, глядя прямо на меня. — С чего вы взяли, что это мне интересно, и с каких пор обращаетесь ко мне так почтительно? — В нашем княжестве профессии врача и знахаря священны. Кто знает, может быть, сегодня ты оскорбишь его, а завтра ему придется тебя лечить, — здраво рассудил оборотень, поворачиваясь, чтобы выйти из избы. Только сейчас я поняла, что из одежды на Дигнусе только сложенная вдвое простыня, обернутая вокруг бедер. И если во время его лечения я не смущалась наготы, то теперь отчего-то стало невыносимо стыдно. — Постойте, — остановила я его, вытирая руки полотенцем. Я скрылась в своей комнате и достала из сундука пару мужской одежды — льняные брюки и рубаху. Я этот лен растила, сама ткала ткань. Я бы дала эту одежду своему мужу после первой ночи… Значит, так тому и быть. Такая одежда шьется раз в жизни. Мужчина, принимая дар из моих рук, чуть поклонился и вышел. Из окна я наблюдала, как он уверенной походкой скрывается за порослью березок, держа в одной руке одежду, а другой — придерживая спадающую простыню. — Как же я еще об этом пожалею, — вздохнула я, вспомнив охотника Николку, который часто заглядывал ко мне, по чьим меркам, хотя и на глаз, я шила рубаху и штаны. Не судьба, значит. Я представила его голубые глаза и пепельные кудри с бородой, и стало так обидно за него, от того, что он носил мне шкуры зимой и помогал натаскивать дров, собирался задать тот самый вопрос, да и не успел… А еще я с горечью подумала, что у этого Дигнуса борода не растет. Даже этим его Всевышние обделили. Он вернулся быстро — не успела нагреться вода в печи, как оборотень уже показался на пороге, без рубахи, но в штанах. Со светлых волос на плечи капала вода, и мужчина с неудовольствием отводил назад мокрые пряди. — Можно попросить у тебя нож? Я протянула ему кинжал, который до этого, сама того не заметив, сжимала в руке. — Благодарю, — Дигнус развернулся и вновь направился к реке. — Странный, — тихо вздохнула я, с тоской поглядев на недорезанный пучок лука. Я села за стол, задумавшись, что будет, когда он уйдет? Он не позовет меня с собой. Я не нужна ему в его обычной жизни. Да и кто я вообще? Он знает только мое имя, да и то наверняка не уверен, что оно правильное. Конечно, он не помнит маленькую испуганную девочку, которая истошно вопила и вцеплялась перепачканными сажей пальчиками в белоснежную рубашку. Не помнит, как успокаивал ее, как посадил на лошадь позади себя, отвез подальше от пожара… Тогда я не думала, что уезжаю от всей своей жизни, раз и навсегда. — Еще раз спасибо, хозяюшка, — передо мной на стол лег мой нож, влажный от купания в реке. Я подняла глаза на Дигнуса — он остриг свои волосы, сделав их чуть короче мочек ушей. Теперь они не лезли ему в глаза, но и не забирались в хвост. — Я думала, что знатные люди всегда носят длинные волосы, — я склонила голову набок. — Пусть холеные вельможи путаются в своих патлах, — поморщился князь. — Воину ни к чему длинные волосы — лишь бы не мешались в бою. Я пожала плечами и снова принялась за готовку. У каждого свои причуды, стоит ли удивляться? — А что такая девушка делает в глуши? — спросил после долгого молчания Дигнус. — Что бы я тут ни делала, ваше счастье, князь, что я тут оказалась. Иначе лежать вам под еловыми ветками. — Да. Наверное, мне стоит благодарить Всевышних за такое везение, — задумчиво протянул Дигнус. — Уже буквально на днях я покину вас, травница, не стану более докучать вам. Слава Всевышним! Моя жизнь войдет в прежнее, размеренное и степенное русло, не пугая меня своими резкими выпадами. — Только вот что знахарка попросит за исцеление? — вкрадчиво спросил мужчина, подходя ко мне со спины. — У меня еще есть время подумать? — только и сумела спросить я, чувствуя лопатками жар сильного мужского тела. — Время есть, но его немного, — напомнил Дигнус. — Насколько немного? — уточнила я. — Счет идет на часы, — бросил князь, выходя из дома. Снова. Незакрытая дверь скрипнула от порыва ветра, а по крыльцу клацнули когти. Я сорвалась с места и встала на пороге дома. Одежда кривоватой стопочкой лежала на верхней ступеньке, мужчины нигде не было, не дрогнул ни один кустик. — Нет, прощанием это быть определенно не могло, — вслух сказала я, поднимая вещи. Занимаясь обыденными делами, я никак не могла выбросить из головы внезапный уход Дигнуса. Вернется ли он? Он должен вернуться! В голове звучали слова о его долге передо мной. Но какой долг может быть, если он однажды сам меня спас? Стоит ли сказать ему об этом, или нагло воспользоваться предложением? Он князь, ему все подвластно, все доступно… Но чего я хочу более всего? Коварное сознание ответило: «Чтобы он никогда не врывался в мою жизнь!» Никогда? Даже в детстве? Тогда я бы умерла… Иногда я думаю о том, что было бы, не спаси Дигнус меня тогда. Эти мысли посещают меня, когда в деревне умирают люди, которых я не сумела спасти. Я смотрю на лица их родных и думаю, что, быть может, другая знахарка, непременно появившаяся в деревне, справлялась бы со своей работой лучше… При этом я не беру в расчет спасенные мною жизни, другая бы точно также их спасла… Но вот вопрос: если бы Дигнус тогда меня не спас, выпал бы ему шанс спастись самому, не умереть от стрелы на месте? Всевышние, как все сложно… Закатное солнце выкрасило в красный макушки деревьев. Уже желтые березы роняли свои листья на землю, чуть покачиваясь от ветра. Клен как будто надел на себя малиновую шапку. Осень. Пора бы уже начать натаскивать в дальнюю комнатушку дров, специально для этого отведенную, потому как уличная поленница развалилась еще в позапрошлом году. — Красавица, покажись! — прозвучал с улицы голос, от которого мое сердце пропустило удар. Южанин с волкодавом. Ну что ж, теперь мне нечего бояться. Оборотня на самом деле нет в моем доме. Сунув в голенище сапога кинжал, я отперла засов. Дверь распахнул уже сам мужчина. Увидев на пороге меня, его напарники, что-то обговаривающие, тут же притихли. — Скажи, соколица, к тебе точно не забегал волк? Страшный такой, подранный, подстреленный, — вкрадчиво спросил главарь. По его прищуру я поняла — что-то они знают, раз вернулись сюда. — Точно - нет, — голос дрогнул, а мысленно я взмолилась Всевышним, чтобы Дигнус не выскочил на полянку прямо сейчас. Южанин в ответ молча спустил кобеля с повода. Волкодав бросился внутрь дома и десяток мгновений мы прислушивались к тому, что там творилось. Пес выволок на крыльцо рубаху, в которой ходил князь и зарычал. В тот же момент на моей шее сомкнулись железные пальцы южанина. — Значит, не пробегал, да? — прошипел он, а я вдруг поняла, что мои ноги отрываются от земли, спиной меня ткнули в стену собственной избушки. Из горла вырвался хрип, я вцепилась мертвой хваткой в руку, сжимающую мое горло, пытаясь отодрать ее от себя. Из носа от напряжения потекла кровь, я начала дергаться, а мужчина, глядя прямо мне в глаза, продолжал меня душить. Сначала жалобно заскулил и затих волкодав, потом разжалась рука, и южанин упал с крыльца. Я, ничего не видя перед глазами, на ощупь нашла дверной проем и провалилась внутрь избы, прижавшись к стене и медленно опустившись на пол. Шея болела так, что к ней невозможно было прикоснуться. Я знала настой от синяков, но сейчас меня била крупная дрожь и я совсем ничего не могла сообразить. Только когда в проеме появилась фигура, вытирающая об какую-то тряпку кинжалы, я заорала, закрыв лицо руками. — Тихо, тихо, ты чего, — фигура опустилась на пол передо мной и я узнала в ней Дигнуса. — Все уже закончилось… Я вцепилась в ворот его куртки и заревела, уткнувшись в плечо. Через какое-то время я начала вновь трезво соображать и отстранилась от оборотня. Откуда он достал одежду — непонятно, но сейчас на нем была песочного цвета кожаная куртка и темные штаны, заправленные в высокие ботфорты. На поясе висела перевязь с кинжалами. — Кто это был? — прохрипела я еле слышно. — Давай ты сейчас умоешься, прополощешь какими-нибудь травами горло, и только потом будешь задавать вопросы? Я тут же развела бурную деятельность, а сам мужчина выскользнул на улицу. Выглянув в окно, я увидела, что он оттаскивал трупы в лес. От такой картины меня замутило и я, склонившись над помойным ведром, помянула тихими словами ужин, Всевышних, и родню Дигнуса до пятого колена включительно. Умывшись ледяной водой, я зажгла свечи и только потом приступила к другим делам. Обнаружилось, что даже в мутном зеркале при неясном свете свечи синяки на шее выглядят более чем ужасно, только усугубляя мое и без того отвратительное настроение. Руки тряслись, когда я пила настой, зубы стучали об глиняную чашку так, что она готова была вот-вот разбиться. В таком состоянии я даже не была уверена, что смогу нормально развести раствор бадяги от синяков на шее, поэтому прямо так и отправилась спать, даже не раздеваясь. На меня вдруг навалилась волна отчуждения, сонливости. Я заснула, едва коснувшись головой подушки. Чтобы проснуться через несколько часов от собственного крика. На мой вскрик тут же среагировал Дигнус, вбежав в комнату. — Что случилось?! — Кошмар, — прохрипела я. Он собирался выйти из комнаты, когда я окликнула его. — Князь, останьтесь. Вы обещали рассказать мне вашу историю. Мужчина развернулся и встал около моей кровати. Чуть поразмыслив, он сел на пол, оперевшись спиной о стену. — Что рассказать вам, травница? — горько усмехнувшись, спросил князь. — Почему за вами объявили охоту? — Все просто: отец стар, я единственный наследник. Я вызвался с делегацией через половину материка отправиться к вашему князю, но в этих лесах на нас напали те, кто не желают союза, для кого он станет опасен и непобедим. Моих сопровождающих убили, я вырвался. Спрятал в укромном месте вещи, обернулся в волка и бросился наутек. Я не понимаю, как они меня выследили, но я словил стрелу. Потом они нашли меня и здесь, эти люди — наемники, им платят за убийства. Вчера я вернулся к тому месту, где оставил вещи, добравшись до одного трактира, отправил весть, где меня искать. Если вы, травница, уже надумали с желанием, прошу вас не медлить с его оглашением, послезавтра с утра я отправляюсь в путь, не смея вас больше задерживать. — Нет и не может быть никакого долга, — выдохнула я. — Много лет назад вы уже спасли меня, жизнь за жизнь. — Я прекрасно помню тот случай, знахарка, я узнал вас с самого первого взгляда, а волк — с самого первого вдоха, но мой долг перед вами неуплачен. Вы вылечили меня, не выдали, приняли под свой кров. Я настаиваю, — глаза Дигнуса во тьме поблескивали, глядя мне прямо в душу. — Я… - я, внезапно решившись, затаила дыхание и закусила губу. — Я хочу от вас ребенка, князь. Глаза князя чуть расширились, но больше он ничем не выдал удивления. Как тяжело мне далось это решение! И я уверена, что оно правильное. Мне почти двадцать семь, нет мужа, детей. Я одной ногой во тьме, меня ничто не держит. И я уже не смогу завести нормальную семью. Потому что я, кажется, влюбилась в оборотня, который запал мне в душу с самого малолетства. Сколь раз я грезила, будучи девочкой, что вырасту и направлюсь искать своего принца, своего спасителя… Я давно перестала грезить несбыточными надеждами. Но сейчас я до боли в сердце хочу, чтобы подле меня был прекрасный ребенок, мальчик или девочка, с такими же невообразимыми глазами, как у отца. — Ребенка? — переспросил он. — Именно. Я не прошу вас, князь, разделить со мной ложе по любви. Просто лишите меня чести. Я клянусь, что ребенок не будет иметь никаких притязаний на трон, никто никогда не узнает, от кого он. Но я вас прошу исполнить мою просьбу. Выпалив все это на одном дыхании, я замерла, ожидая ответа. — Вы хотите, чтобы я сделал это сейчас? — Нет, завтра ночью, чтобы нам не пришлось дольше необходимого смотреть друг другу в глаза, — решилась я. — Пусть будет так, — согласился оборотень и вышел из комнаты. Всю оставшуюся ночь я провела как на иголках, так и не сумев заснуть. Встав на рассвете, я уже не застала Дигнуса в доме. Он куда-то снова исчез, надев на себя мои рубаху и штаны. Я достала из погреба десяток яиц, поставив их вариться, сунула в печь два каравая. Я понимала, что моя жизнь теперь никогда не будет прежней. Один оборотень перевернул ее с ног на голову, а меня саму лишил разума. За домом, там, где раньше была поленница, послышался стук. Я обошла свою избу и застыла на месте. Князь чинил ее, а неподалеку валялось срубленное дерево. — Что вы делаете, князь? — спросила я, подойдя ближе. — А что, не видно? — нахально уточнил он, спрыгивая с крыши. — Видно, но зачем? — Чтобы мой ребенок прожил зиму в тепле, а не загнулся вместе со своей матерью от холода, — пожал плечами оборотень. Я открыла рот, но потом все-таки закрыла его и промолчала. Раз он этого хочет, так тому и быть. Я вернулась в дом, стала готовить обед. Походя заварила себе в кружке несколько соцветий малозаметной травки, помогающей забеременеть. Чуть позже вынесла Дигнусу в кувшине кваса — напиться. Он сначала отставил его в сторону, но когда я пришла звать его на обед, то забрала пустой сосуд, а поленница была как новая. А к вечеру она была почти забита дровами. Чем ближе была ночь, тем страшнее мне становилось. Я сходила на реку, ополоснулась в холодной воде. Быть может, месяц вересень отдает нам последние свои погожие деньки. В комнате, раздевшись донага, я погасила лучину и, закутавшись в одеяло, села на кровати. Чуть позже скрипнули доски крыльца, в дом прошел Дигнус. Я сидела натянутая, как тетива лука. Он вошел наполовину раздетый, на теле блестела вода. Я судорожно вдохнула и закусила губу. Наверное, стыдно на третьем десятке лет быть невинной, но уж так получилось… Он сел на кровать и, наклонившись ко мне, распутал одеяло, бросив его куда-то на пол. Я осталась совершенно голой, лицо было макового цвета, я уверена. А он отвел выбившуюся из косы прядь и прошептал: "Позволь мне любить тебя так, как я захочу». Я только кивнула и подняла на него взгляд, о чем пожалела — его глаза манили, затягивали вглубь себя, падая в их омут, ты забываешь, что представляешь из себя. Руки оборотня притянули меня ближе к себе, уложив на ледяную, по сравнению с моей горящей кожей, простыню. Он каким-то звериным жестом провел носом по изгибу моей шеи, втягивая запах. При виде ужасных синяков он оскалился, как волк, но потом успокоился. Его руки скользили по моей спине, пробуждая стыд и желание. Я умерла, потерялась, растворилась, придя в себя только ночью, когда обнаженный Дигнус уже спал, одну руку закинув на меня. Я вывернулась из его объятий и выпила еще настоя, возвращаясь в кровать. Вопреки своим ожиданиям, я не испытывала ни чувства разочарования, ни стыда. Только умиротворение и надежду на лучшее. Я вновь забралась под одеяло, а Дигнус подгреб меня под себя, сонно прошипев на ухо: «А тебе не кажется, что одного раза будет маловато?» Он ушел рано утром, пока я еще спала. Неслышно открыл дверь, переоделся… И исчез из моей жизни, будто его никогда и не было. Интересно, о наших судьбах когда-нибудь сложат легенду бродячие музыканты? Травница и князь, какая была бы история! На кухонном столе, на стопке из штанов и рубахи лежал увесистый кожаный кошель и кольцо. Вот и вся память о том, что когда-то здесь был тот, кто забрал с собой мое сердце. Кольцо не сваливалось только с большого пальца, поэтому на него и было надето. Когда я пошла умываться к реке, то обнаружила, что из трех талисманов на веревочке остались только два. Исчез аметист на тоненьком шнурке — камень — противоположность моего имени. Надеюсь, что это он забрал его себе на память, а не я потеряла его из-за того, что протерся шнурок… Пролетела осень, долго тянулась все-таки закончившаяся зима, пронеслись мимолетно два месяца весны. Я ходила с огромным животом, не сгибаясь, не имея возможности ничего поднимать. В деревне шептались, что меня кто-то снасильничал и сетовали на то, что я не потравила плод. В этот день в конце цветня я и Николка сидели на крыльце, жмурясь, как коты, на весеннее солнце. В последнее время он приходил все чаще и чаще, наблюдая за мной, помогая по хозяйству. На мой живот он только смотрел и тихо вздыхал, ничего не говоря. Однажды он заикнулся, еще зимой, что после родов дите можно сразу утопить, за что я, разозлившись, неожиданно для самой себя несколько раз оприходовала его мокрой тряпкой. Больше он об этом не заикался, и я была этому рада. Сейчас, сложив руки на животе и греясь на солнце, я была уверена, что все в моей жизни наладится. — Ты хоть имя придумала? — грубовато спросил Николка, не умевший говорить ласково или нежно. Я думаю, он умный мужик, давно все понявший, и кто отец ребенка, и кто поленницу починил, кто дров осенью натаскал. Конечно, понять, что это князь, он не мог, но вот о заплутавшем путнике не раз задумывался. — Ага, — медленно протянула я, глядя на плывущие по небу облака. — Беатус или Лаетина. А может сразу оба имени. Я была бы рада. — «Счастливый» и «Радостная»? Мне нравится. От этого голоса все внутри перевернулось. Я резко вскочила на ноги, за что получила чувствительный пинок от ребенка, которому это жутко не понравилось. Он выходил из-за угла дома, ведя под уздцы пегого коня. — Ты? — тихо-тихо выдохнула я. — Да… — прошептал он, и я скорее прочитала по губам, чем услышала. Такой взрослой женщине, как я, давно пора перестать верить в сказки… На шее у него, правда уже на цепочке, а не на шнурке, болтался мой аметист. — Ты за кольцом приехал? — спросила я, стягивая неподатливое украшение с пальца и поднимая его над собой, намереваясь при утвердительном ответе швырнуть его в заросли крапивы. — Нет, Десперата, за тобой и за волчонком, — Дигнус поглаживал жеребца по морде, глядя на меня. А я? Что я… Я стояла и глупо улыбалась, от того, что мое имя в его устах звучит так по-родному, так искренне и нежно. Радость брызжила из меня от того, что он приехал за мной. И пусть это все не навсегда, вечного счастья не бывает, но в этот миг я была самым безумно-счастливым человеком на свете. И за Дигнусом была способна последовать хоть ко Всевышним на рога. Николка, выслушав нашу историю в пересказе Дигнуса, ушел только вечером, убедившись, что мне ничего не угрожает. Мы с оборотнем сидели друг напротив друга, в чашках остывал мятный настой. — Почему ты вернулся теперь? — задала вопрос я. Я знала, что он услышит его иначе. «Почему ты не вернулся раньше?» — Мы искали шпионов, зачищали дворец. Было много дел, да и я не был уверен, что ты меня примешь. Потом не сумел вытерпеть. — Я не могу уехать, ты понимаешь? Я не высижу на лошади. Да и как я оставлю деревню? Кроме меня тут травниц нет… — Следом за мной из нашей столицы выехал экипаж с травницей и ее ученицей. Они заменят тебя, а в этом экипаже обратно поедешь ты, — прихлебнув отвара, ответил Дигнус. — А если бы я не согласилась? — Я бы тебя уговорил, — усмехнулся князь. Я внимательно всмотрелась в его лицо. — Твоя улыбка стала грустной. И у глаз появились морщинки. — Я не молодею, — грустно ответил Дигнус. — И что же нам делать? — доверительно спросила я. — Жить. Любить друг друга и нашего ребенка. Знаешь, если бы тебя не было, я бы умер. Меня бы ничего не держало здесь. — Как я тебя понимаю… Наше окно горело светом до самого утра. Мы разговаривали, я плакала, он успокаивал. Я рассказывала о месяцах без него, он — о каждом часе без меня. Мы расстались почти чужими людьми, а встретились — возлюбленными, которые жизни не смыслят друг без друга. И только коротенький корявый и нескладный стих-диалог, накарябанный той ночью кинжалом прямо на стене моей избы, выплескивает все те чувства, что мы пережили. Имя твое — волк. Имя твое — отчаяние. Нам суждено пережить позднее раскаяние. Лентой путей-дорожек наша судьба стелется, В пальцах Всевышних мрамор обид перемелется. Править страной было мое призвание. Жить одиночкой мне дано наказание. Видно, судьба-проказа нас завязала накрепко, И над рекой полыхнет багрово-кровавое зарево.