Отель "Зеленая заводь"

Знакомые и родственники – все в один голос твердили, что Такао сошел с ума. Такао даже отчасти понимал почему. В самом деле, бросить работу в банке, продать доставшуюся в наследство квартиру в Токио, выгрести трехлетние сбережения со всех счетов – и купить обшарпанную гостиницу в горах. О да, Такао их понимал. Но еще несколько лет такой жизни: час в забитом поезде с двумя пересадками каждое утро, нудная работа с бумажками до позднего вечера, час обратно на том же поезде, чтобы почти сразу лечь спать, долгое и медленное продвижение по карьерной лестнице – и он бы покончил с собой. Гостиница называлась странно – «Зеленая заводь». Такое бы название подошло местечку на реке или в морском заливе, но никак заведению на горячих источниках в горах. Такао даже проверил – нет, вода в бассейне была прозрачной хрустальной голубизны, и круглые камни на дне сияли гладкими серо-белыми боками. Зелеными тут были только сосны, шумящие на суми-ё и окрестных скалах. В гостиницу Такао перебрался в межсезонье, когда облетела красно-желтая листва и пожухла трава, побитая утренним инеем. Прежние хозяева гостиницу подзабросили, Такао слышал, даже несколько несчастных случаев было: кого-то ошпарило кипятком, кого-то ударило током, а за месяц до его приезда под постояльцем обрушился пол. Так что первым делом Такао заменил проводку и старые трубы – руки у него всегда откуда надо росли – и нанял рабочих из близлежащей деревни перебрать половые доски на всех лестницах и в номерах. В той же деревне Такао набрал прислугу – убирать и готовить. Женщины согласились с некоторой неохотой, несмотря на то, что Такао предложил платить им больше, чем они могли заработать в деревне. * * * «Скорпионы, ваша удача сегодня не слишком вам улыбается. Будьте осторожны с тяжелыми предметами», – на полную громкость вдруг включился телевизор в соседней комнате. Такао вздрогнул от неожиданности и уронил молоток себе на ногу. – Мать твою! В последнее время ему все чаще казалось, что в гостинице живет кто-то еще кроме него и нескольких постояльцев. Иногда он просыпался ночью с ощущением, что на него кто-то смотрит. И даже в бассейне временами оглядывался через плечо – ощущение чужого взгляда не оставляло и там. Сасаки-сан, нанятый им повар, утверждала, что гостиница проклята и что в ней обитает злой дух. Канэко-чан и Марита-сан, приходящая прислуга, молча с ней соглашались и делали жест, отгоняющий духов. Ни одна из них не соглашались оставаться тут ночевать, даже старались работу на дом взять, сколько можно – белье постирать-погладить или приготовить часть еды. Такао в духов не верил. Духи, по его глубокому убеждению, не смотрят телевизор, не воруют бобовый суп и тем более не оставляют мокрых следов в купальнях. К тому же нельзя было сказать, что все совсем уж плохо шло. Просто в некоторые дни ничего не удавалось, а в некоторые – все шло как по маслу, так что проклятой гостиницу он бы не назвал. Взгляды могли мерещиться просто из-за переезда из людного Токио в деревню. А вот в гороскоп – уже почти готов был поверить, потому что хорошие и плохие дни чередовались ровно в соответствии с предсказаниями. – Мать твою, – повторил Такао, прыгая на одной ноге в соседнюю комнату к телевизору. – Слушай, ты, ну если включаешь, ты хоть потише делай, а? – попросил Такао в пустоту. Сбоку скользнула тень – он заметил краем глаза. Показалось? С этим пора было что-то делать. Он не успел додумать мысль – Сасаки-сан позвала с кухни: – Такао-сан, мясо надо переставить! – Сасаки-сан в следующем году исполнялось восемьдесят, и хотя она была более чем бодра и подвижна для своих лет, спина у нее часто побаливала, и доктор месяц назад запретил поднимать что-либо тяжелее трех килограмм. В пузатом деревянном бочонке под тарелкой томилось в маринаде мясо. Из-под тарелки пахло чесноком и китайскими пряностями – Сасаки-сан в молодости жила на континенте. – В погреб его до завтра. – Будет сделано, тетушка Сасаки! – Он ухватил бочонок и прижал к животу. Тяжелый – только и успел он подумать, как бочонок непостижимым образом вывернулся у него из рук и упал на пол. Куски мяса разлетелись по кухне, а Такао оказался весь залит маринадом – Сасаки-сан только охнула. – Проклятое, проклятое место, – пробормотала она под нос и добавила, когда Такао наклонился, чтобы все собрать: – Идите, помойтесь. Мы тут сами как-нибудь. Такао вздохнул: ну вот опять разговоров о духах будет на неделю. – Спасибо, тетушка Сасаки. Я пришлю Канэко-чан. – Он поплелся в купальни, благоухая китайской кухней. Все-таки, надо что-то делать с этим таинственным шалуном. Такао не столько расстроился за себя, сколько за Сасаки-сан – ей придется заново все готовить. В большом бассейне на мужской половине было несколько закутков, скрытых кустами и статуями – можно было расположиться так, что с центральной части никто не увидит. Обычно Такао – довольно невежливо, но никто не жаловался – присоединялся к своим постояльцам, но не сегодня. Он ополоснулся из кадки, смыв маринад, снова набрал воды – и тут же поставил кадку на пол, уловив краем глаза движение сбоку. Ах ты! Ну, попадись только. Такао сел под каменной головой льва, изрыгающей воду, и сделал вид, что смотрит перед собой. Он еще в школе подметил, что периферийное зрение у него лучше, чем у большинства людей, никто и предположить не может, какой у него широкий угол обзора. Что-то кралось в тенях у стены. Почему-то Такао был уверен, что стоит ему повернуть голову и взглянуть на неясный силуэт пристально – тот исчезнет. Такао привалился ко льву, притворяясь, что засыпает. На мгновение силуэт замер, и Такао готов был решить, что ему все привиделось, но тут вода у края легко колыхнулась, будто кто-то осторожно в нее залез. Тихая рябь двинулась ближе к центру и остановилась на месте, откуда просматривались купающиеся постояльцы. Похоже, странное призрачное нечто забыло только об одном – о паре, оседающем капельками воды. Через несколько минут Такао уже почти мог рассмотреть человеческую фигуру. Фигура эта, кажется, вытянула левую руку – и вдруг в основной части бассейна раздался вскрик и, следом за ним, гневное: – Эй! Осторожнее, ты меня чуть не ошпарил. Вот же гад! Такао сделал вид, что очнулся из-за крика и теперь, спустившись в бассейн, хочет посмотреть, что произошло. У того места, где он заметил рябь, он резко повернулся и схватил воздух там, где по его расчетам должен был скрываться человек – или дух. Под руками действительно оказалось тело, мокрое и скользкое. Тело вывернулось – Такао только в последний момент успел ухватиться за какой-то шнурок. Рывок – и этот шнурок оказался у него в ладони, а перед глазами вдруг появился парень. Сердитый, возмущенный и даже вроде напуганный. – Отдай немедленно! – парень протянул руку к шнурку. – Вот еще! – Такао мгновенно спрятал его за спину. Почти минуту они сверлили друг друга взглядами. Высокий, – оценил незнакомца Такао. Почти на голову выше. И очень широкоплечий. Бледный. Волосы аккуратно уложены. Очки в роговой оправе. У уголков губ залегли легкие складки, придавая незнакомцу надменный вид. – Ты кто такой? – спросил наконец Такао. – Я бог источника, – высокомерно ответил незнакомец и поправил чуть запотевшие очки на носу. – Кто, прости? – Бог. Такао заржал, сложившись пополам. А как иначе, когда это заявляют с таким серьезным видом? – Зовут-то тебя как, бог? – Отсмеявшись, Такао вытер слезы с глаз. – Мидорима. Мидорима Шинтаро. Для тебя – господин Бог. – «Бог» поджал губы, недовольно его рассматривая. – Верни мне талисман, смертный. Немедленно. – Ага, щаз. – Такао уставился на шнурок в своей руке. На шнурке висел медальон – кажется, бронзовая монета, вся покрытая иероглифами, с дыркой посередине. – Нет уж. Я хочу на тебя посмотреть, Мидорима Шинтаро. – Не смей называть меня по имени! – Он вытянул руку и пошевелил пальцами, галька вывернулась у Такао из-под ног. Взмахнув руками, Такао едва не упал, но ухитрился удержать равновесие. – Из какой психушки ты сбежал? – Он сделал паузу и, вспомнив сегодняшние молоток и бочонок, мстительно добавил: – Шин-чан. «Бога» всего передернуло от такого обращения, брови гневно сошлись над переносицей. – Немедленно отдай талисман, невежда! – Возьми! – насмешливо выкрикнул Такао и шагнул туда, где его могли увидеть постояльцы. – Если не боишься, что о тебе все узнают, Шин-чан. Несколько секунд «бог», раздувая ноздри, сердито смотрел на него, потом развернулся и полез из бассейна к своей одежде – тоже ставшей видимой, когда Такао сорвал талисман с его шеи. «Не сбежишь!» – решил Такао и, выскочив на край, подхватил кадку с водой и опрокинул ее на его одежду. «Бог» застыл, видимо, окончательно потерявшись от такой наглости. – И куда ты собрался? Хотя… – Такао ухватил его за запястье. – Пошли-ка на кухню, к тетушке Сасаки. Она тебе за мясо по ушам надает. Заодно поверит, что ты никакой не дух. «Бог» побагровел. – Ты… ты… ты собираешься в таком виде предстать перед женщиной? Такао на секунду смутился. Да уж. Неловко как-то. На кухню они не пошли. В знак примирения Такао предложил развесить сушиться одежду Мидоримы, а тот в ответ должен был постирать одежду Такао. И если это и казалось неравноценным обменом, то выигрывал явно не Такао. Всю веревку – на которой обычно умещался едва ли не весь гардероб Такао целиком – заняли: пара голубых таби, два белых дзюбана (один с изумрудной откладкой), темно-голубое с бирюзовым отливом, словно рябь на воде, кимоно; яркие зелено-болотные хакама, расшитые золотыми рыбками; черное хаори с подкладкой, расписанной будто картина – горы, сосны, облака; синее, как сентябрьское небо второе хаори и третье хаори цвета сочной весенней травы. Такао невольно замер, разглядывая все это великолепие. Вот тут-то его и догнало понимание. Талисман невидимости, летающие молотки и бочонки – и все такое. – То есть, ты и вправду бог? – обернулся он к завернутому в простыню Мидориме. Тот только что запихнул одежду Такао в стиральную машинку, насыпал туда порошка и влил – зачем-то – кадку воды. – Я бог этого источника! – высокопарно заявил он, захлопнув дверцу и поправив съехавшие очки. Затем вытянул руку, наставил на машинку указательный палец левой руки и нарисовал в воздухе круг. Одежда в машинке бултыхнулась. Мидорима повторил жест. Такао на секунду впал в ступор. – Ты что делаешь? – Стираю. – Мидорима поджал губы – оскорбленно и с большим достоинством. – Как мы и договорились. Такао снова подвис, не зная, с чего начать. – Так это же… включить же… Мидорима слегка покраснел. – Данная магия мне недоступна. – Это не магия. – Тогда что крутит эту железную бочку? – Она не железная, она алюминиевая, кажется. А крутит –электричество. – Что такое электричество? Через час Такао понял, какую огромную ошибку совершил. Через два – он впервые в жизни почувствовал, что устал говорить, и готов был признать, что современная наука – это такая магия. Уже почти светало, когда Мидорима наконец отпустил его спать. – Такао-сан! Такао-сан! – разбудил его громкий шепот. Такао проснулся и открыл глаза. Первое, что он увидел – красное лицо Мидоримы. Тот вздрогнул, встретившись с ним взглядом, и резко отстранился. – Такао-сан! – Что? – спросил Такао хриплым после сна голосом, не отводя глаз от Мидоримы. – Одежда вашего гостя уже высохла! – в чуть приотворенную дверь. – Что? – Одежда. Высохла. – Канэко-чан заглянула в комнату. Одежда. Купальни. Мидорима. Бог. Такао сел, откинув одеяло. – Я сейчас, – пробормотал он то ли самому себе, то ли Мидориме, то ли Канэко-чан, набрасывая юкату. Три пары любопытных глаз уставились на него, стоило выйти в коридор. – А что за гость? – Из Токио? – Ваш любовник? Он вас целовал, пока вы спали. – А почему в хакама? – А зачем вы их стирали? – А где он купил такие красивые? Такао поднял раскрытые ладони, сдаваясь. – Погодите. Сейчас. – Соображалось с утра туго. – Так. Гость. Не из Токио, с юга. В кимоно – потому что экзорцист. Духа злого изгонял. Упал в бассейн, пришлось сушить. Стойте… Канэко-чан. Как ты сказала? Он меня целовал? Канэко-чан, залившись краской, кивнула. Вот так дела. * * * Талисман он Мидориме так и не отдал – да и смысл прятаться, повар и прислуга уже разнесли на всю деревню, что к Такао любовник приехал. Первое время только и разговоров было, хотя и меньше, чем когда они в первый раз услышали, что Такао гей (ему пришлось рассказать правду, чтобы перестали дочерей на выданье присылать). Мидориму в тот же вечер пристроили к делу – поставили гостей встречать во всей его великолепной одежде. Сасаки-сан сказала, он намного представительнее Такао выглядит. Приходилось только следить, чтобы он больше не устраивал несчастных случаев. – Слушай, зачем ты вообще это делаешь? – спросил его как-то вскоре после знакомства Такао. – Затем, что люди должны помнить о богах, – сказал Мидорима вместо объяснения. – То есть? – Если звезды велели человеку остерегаться, тот должен слушаться. – Чего? Какие звезды? – многие ответы Мидоримы вгоняли Такао в ступор. – Ты про Оха Аса что ли? Мидорима кивнул. – Если я могу помочь богине деревянного ящика, я просто обязан это сделать. Нам, богам, нелегко приходится сейчас. – В смысле? Как твои шалости могут ей помочь? – Памятуя первую совместную ночь, Такао благоразумно не стал поднимать тему «почему телеведущая – не богиня». – Боги получают силу, когда им молятся, когда в них верят. Хм. Такао задумался. – То есть, ты когда-то мог больше, чем телекинез? – Он покрутил пальцем, изображая Мидориму, пытающегося постирать белье. Мидорима гордо задрал подбородок. – Да будет тебе известно, когда-то сюда приезжали со всей страны. Мне молились о выздоровлении, о победе в сражении. Я мог… – он замолчал на середине фразы и сокрушенно покачал головой. – Ко мне даже императоры и сегуны приходили. А теперь я вынужден мириться с тобой. – Шин-чан, как ты можешь так говорить. «Мириться со мной»?! Ты разбиваешь мне сердце. Мидорима дернулся – он все еще не привык к этому обращению – и замолчал. Украдкой разглядывая его – густые ресницы, длинные пальцы, бледные щеки – Такао думал, что за странный выворот судьбы. Как тяжело, должно быть сильному и гордому существу переносить бессилие. И еще Такао не мог не думать о том, что подсмотрела Канэко-чан, о том, что Мидорима поцеловал его спящего. Может, ей показалось? Такао надеялся, что нет. Чем дальше, тем больше он понимал: Мидорима ему нравится. Нравятся его попытки скрыть свои чувства, его манера краснеть и поправлять очки, когда это не удается; нравятся его напускные высокомерие и холодность – потому что за всем этим скрывается тонко чувствующее ранимое сердце. Такао обожал Мидориму дразнить, раздражать, всячески тормошить, вытаскивая из ледяной скорлупы все скрытое и тщательно оберегаемое. И чем дальше, тем больше Такао хотел Мидориме помочь – настолько явно он страдал от своего бессилия. Но как сделать так, чтобы люди начали молиться и верить? * * * Решение пришло в начале февраля. Пусть их источник сводит влюбленных! Такао много раз видел такие пары – вроде и влюблены, но настолько боятся признаться, что так у них ничего и не выходит, а могли бы быть счастливы вместе. За примером далеко ходить не надо – взять хотя бы его и Мидориму. Иногда отношениям просто нужен толчок. – Ты должен стать богом любви, Шин-чан, – заявил Такао, сделав такой вывод. Мидорима непонимающе уставился на него. – Смотри, я сделаю рекламу в газете, что те, кто искупаются в нашем источнике, получат шанс признаться в любви, и им ответят взаимностью. – Во-первых, источник только мой. Во-вторых, это не в моей власти. А в-третьих, не хочу я быть богом любви, они все много пьют. Такао уже привык к тому, что Мидорима все предложения встречает в штыки. – Точно не в твоей? – переспросил он и придвинулся ближе. – Абсолютно точно! Такао прищурился. В принципе – вот он хороший шанс все выяснить. Раз уж он сам предложил эту идею, ему самому стоит ее опробовать. – А если я докажу обратное? – Делай что хочешь. – Ну ладно. – Такао набрал воздуха побольше, будто собирался нырнуть. – Смотри, я в твоем источнике купался? Мидорима кивнул. Тогда Такао взял его руку в свои и поднес к губам. – Шин-чан, – сказал он торжественно, – я тебя люблю. Давай встречаться? Мидорима позеленел, потом покраснел и попытался отобрать свою руку, но Такао не отпустил его. – Признай, я тебе нравлюсь. – Такао придвинулся так близко, что его губы почти коснулись пылающей щеки. Мидорима молчал, только дышал, приоткрыв рот, тяжело и неровно. – Давай, Шин-чан, скажи это. Если не скажешь, я тебя поцелую. Мидорима поднял на него чуть испуганный взгляд. Казалось – он пытается понять, боится он, что Такао исполнит свою угрозу, или же хочет этого. – Н-н-н-нравишься, – выдавил он наконец. Такао улыбнулся и поцеловал его. * * * Претворить план в жизнь оказалось несколько сложнее, чем Такао представлял. Главным препятствием, разумеется оказалось нежелание Мидоримы в этом участвовать, но Такао уже понял, как можно подавить его сопротивление. Осталось только дождаться подходящего случая. Случай выдался в весенние каникулы. В гостиницу заселилась баскетбольная команда, и Такао сразу заприметил пару тренеров – Айду Рико и Хьюгу Дзюнпея. Эти двое явно симпатизировали друг другу – Такао был готов поставить что угодно на то, что их тайная влюбленность началась еще в школе. Вечером, когда дети уже легли спать, подгадав момент, Такао подменил указатели на женскую и мужскую купальни так, что Айда и Хьюга оказались в одном бассейне, и затащил туда Мидориму. Они спрятались за каменных львов, наблюдая за тренерами. – Сделай так, чтобы она поскользнулась и упала на него, – толкнул Такао Мидориму локтем в бок. – Как это поможет? Они уже пятнадцать минут друг на друга молча смотрят. Ты, должно быть, ошибся. – Ничего я не ошибся, смотри, они такие же красные, как ты, когда я тебя целую. Мидорима возмущенно повернулся к нему. – Просто сделай, как я говорю, – проигнорировал его злой взгляд Такао. – А то приставать прямо тут начну. – В подкрепление угрозы, Такао развязал полотенце на его бедрах. – Я больше не поведусь на твой грязный шантаж, – зашипел на него Мидорима. – Да ну? Такао обхватил его член ладонью. Всего пара движений – и у Мидоримы встало. Признаться, в этот момент Такао совершенно забыл, для чего он все это затеял. Сердечные дела Айды и Хьюги отошли на второй план. Ну в самом деле, разве можно думать о чем-то постороннем, когда щеки и грудь Мидоримы покрываются пунцовыми пятнами, и он зажимает себе рот рукой и смотрит одновременно умоляюще и сердито. – Если ты закричишь, Шин-чан, они услышат и придут сюда. Глаза у Мидоримы стали совсем несчастными, он тяжело сглотнул и зажмурился. Свободной рукой Такао стянул с него очки. – А ты все-таки развратник, Шин-чан, – не удержался он. – Если бы тебе не хотелось, ты бы не толкался мне в руку. Мидорима на секунду замер, словно хотел доказать, что Такао ошибается, но надолго его не хватило, он снова подался бедрами навстречу. – Такао! – имя прозвучало одновременно ругательством и молитвой. – Тише, Шин-чан, тише, ты же не хочешь, чтобы тебя услышали. Такао набрал в пригоршню воды и тонкой струйкой полил на его грудь – Мидорима покрылся мурашками, хоть в купальне было довольно жарко. Соски его заострились будто от холода, и Такао нагнулся и тронул языком левый. – Такао! – Да-да, я тебя внимательно слушаю. Чего бы ты хотел? Может, этого? – Такао поднял голову и осторожно прикусил кожу на длинной шее. Мидорима, хоть и был богом, потел вполне как человек – и на языке Такао остался солоноватый привкус. – Или этого? – Такао присел и лизнул головку, выступающую над поверхностью воды. – Или вот так? – Такао отпустил его и сделал шаг назад – к бортику, уперся ладонями, оттолкнулся и сел на край бассейна. Потеряв контакт, Мидорима вздрогнул и открыл глаза, зашарил взглядом вокруг – растерянно и разочаровано – и наконец наткнулся на него. Расставив ноги на гладких камнях, Такао провел пальцем у себя за мошонкой. – Ты же хочешь сюда? Да, Шин-чан? – Та-такао! – Руку ото рта Мидорима отнял, и вышло громче, чем раньше. Он испуганно оглянулся, но Такао отвлек его: – А как же я, Шин-чан? Мне ведь тоже хочется. – Такао чуть откинулся назад . – Иди сюда. Мидорима послушно шагнул к нему. Такао положил его руку на собственный член. И Мидорима снова зажмурился, обхватив сильными длинными пальцами основание. Осторожно сжал. – Вот так, Шин-чан, молодец. И теперь еще пальцами внутрь. – У Мидоримы запылали уши. Однако, несмотря на все смущение и почти монашеское стеснение, опыт у Мидоримы был. Такао не представлял, правда, как тот его получил, но стоило перейти к делу, как Мидорима – все так же продолжая краснеть – мог проделать такое, что у Такао просто в глазах темнело, настолько безошибочно он находил нужные места и правильный темп. Удивительно прохладные, по сравнению с горячей водой, пальцы коснулись ануса, описали круг, осторожно проникли внутрь – Такао неровно выдохнул и расставил ноги еще шире. Трудно было сказать, что заводило его больше – чуткие пальцы или зажмуренные глаза. Он вытянул руку и погладил Мидориму по щеке, похожей на раскрашенный розовым закатом белый мрамор. – Такао, – выдохнул Мидорима почти обреченно. – Я тут, Шин-чан, откроешь глаза и увидишь. – По-потрогай м-меня. – Мидорима закусил губу. Было видно, как много сил у него ушло на одну простую фразу. У Такао даже комок в горле встал, разумеется, он не смог ему отказать. Толстый длинный член тяжело лег в ладонь. Такао провел ею от основания до самой головки, крепко сжимая пальцы, и потянул на себя, заставляя Мидориму шагнуть ближе. – Давай, Шин-чан, уже можно. Головка почти без труда вошла в растянутый еще после утреннего секса анус. Такао положил руку Мидориме на ягодицу, пытаясь направить его движение, но не вышло. Мидорима всегда входил медленно, как бы Такао его ни распалял. Навязать ему чужой ритм было невозможно. Он наконец открыл глаза, бросил быстрый взгляд туда, где сидела парочка – а Такао-то о них совсем забыл – и наклонился к губам Такао, легко поцеловал их. Такао, конечно же, этого было мало – он забросил руку Мидориме на шею и углубил поцелуй. Языки заскользили, лаская друг друга, и Мидорима медленно вошел до конца. Подхватив Такао под ягодицы, он опустился в бассейн. Вода обняла их и закачала. Такао всегда казалось, что, когда он погружается в источник – это руки Мидоримы ласкают его. В этом источнике Такао никогда не боялся утонуть. Он так никогда и не узнал, ушли ли Айда с Хьюгой до того, как они кончили, или же сбежали от их стонов. Такао бы даже мучился угрызениями совести, если бы вечером они не объявили о своей помолвке. Два года спустя – Шин-чан! – позвал Такао, разглядывая себя в зеркале. Он брился последний раз неделю назад, а кожа все еще была гладкой и нежной, как у ребенка. – Ты ничего не хочешь мне объяснить? Мидорима отвернулся от компьютера – в последнее время он активно осваивал онлайн магазины – и бросив взгляд на бритву в его руке, покраснел. – Я ставлю эксперимент. Если получится, можно будет еще рекламировать наш источник как омолаживающий. – Он поправил очки. Такао ухмыльнулся, отбросил полотенце и сел рядом с ним. – Ты что-то не договариваешь, Шин-чан. Скажи, я тебе молоденьким нравлюсь? – Ты мне любым нравишься, – выпалил Мидорима и тут же спохватился: - Это неважно. Не в этом дело. – А может, ты просто не хочешь, чтобы я умирал? – Разумеется. Кто тогда будет моим жрецом? Такао стоило большого труда не рассмеяться. Прекрасно, что Мидорима так и не научился прямо говорить о своих чувствах. И еще прекраснее – что он так и не научился их скрывать.