Сложности отношений.

Женщины любят смотреть в зеркала. Подолгу, критично, хмурят лоб, приподнимают брови, тщательно высматривают малейшие изъяны, маскируют их и уходят довольные. Даже если это довольство им пришлось себе внушать. Седина — благородная! Морщины — опыт и мудрость! Даже шрамы на лице. Казалось бы, самое ужасное, что может приключиться с женщиной, не всегда оказывается катастрофой. Есть женщины, которые носят шрамы ещё талантливее мужчин, как изысканное украшение, лишь подчёркивающие их величественность куда удачней любых колье и серёг. С девушками помоложе, конечно, сложнее. Если есть изъян — уже катастрофа. Но они и разглядывают себя не так критично и вовсе не для тех целей, что женщины постарше. Девушки каким-то неведомым образом всегда способны считать себя красавицами, даже если кто-то скажет обратное, он окажется слепцом, а девушка, погоревав и проторчав перед зеркалом с час, дождётся следующего благосклонного взгляда или вычурного комплимента и убедится в своей правоте. В этом сила молодости. В этом её торжество. Если и был предмет, которого Аллен Уолкер не желала видеть в своей комнате, то это зеркало. И молодости, и силы в ней было хоть отбавляй, и собственный вид давно приелся и считался обычным, и свыклась она со взглядами и даже тем, что, скорее, не девушка вовсе — она экзорцист, боец, у которого пол не имеет значения. Она сама так придумала. Она сама себя в том убедила. Она сама выбрала этот путь, и выбор у неё был. По крайней мере, именно так она любила говорить себе в особо трудные минуты. Что же она за экзорцист или будущий экзорцист, если даже одно обещание и то выполнить не может? В башне Чёрного Ордена зеркал всегда было мало. Всегда не хватало. Вполне можно было обнаружить и никем не заменённые битые, так как сменить было не на что. И, конечно же, ничего подобного в её комнатушке не было. Она и не обращала на это внимание. Отсутствие зеркал было настолько обыденным в её жизни, что она забывала об их существовании порой. А то, что смотрела лишь в раковину, умываясь по утрам? Так это сила привычки. Когда Лави во время поездки на поезде разрисовал ей спящей лицо, она первым делом попыталась стереть всё так, забыв о существовании зеркал, пока Линали не предложила сходить и посмотреть на себя для удобства. Ли о зеркалах помнила. Аллен даже расчесывалась на скорую руку, не представляя, что за бардак на её голове и идёт ли он ей хоть чуточку. Когда ей снился странный сон, где из глубин огромного озера выглядывала чёрная тень, ассоциаций с отражением себя не было никаких. Только шепот на грани сознания: «Ты смотришь?». Она не знала, куда смотреть, и продолжала смотреть под ноги и прямо на врагов. Она не знала до тех пор, пока не оказалась в белой комнате, на белом диване, и её отражение стало лишь тёмной, недоброй тенью. Аллен полюбила это отражение с первого мгновения, просто потому что оно не было ей. Аллен полюбила эту комнату, потому что её огромные зеркала причудливо лгали. Или откровенничали о том, о чём другие, их лживые стеклянные товарищи, не могли. К сожалению, после того, как они дуэтом сыграли прекрасную колыбельную, всё опять изменилось, и зеркала стали показывать Аллен. Но не только её. Тень осталась там же, просто зависала за спиной девушки, то и дело выжидающе выглядывая из-за плеча. И тень появилась не только в зеркалах Ковчега. Вообще во всех зеркалах. Вообще во всех отражениях. Тень преследовала Аллен, или Аллен вела за собой тень, сама того не зная, протягивая руку помощи и улыбаясь. Улыбаясь по утрам этому жуткому созданию куда искренней, чем самой себе когда-либо. Примерно так, как когда-то научилась улыбаться своему приёмному отцу. В новом штабе зеркал было слишком много. Зеркало было и в комнате Аллен над небольшим столиком, и, даже просыпаясь, она могла мельком уловить собственное отражение и тёмные вихри прямо за ним. И если вначале, первые два дня, это пугало, то позже девушка приучила себя здороваться со спутником за плечом, порой даже показывая ему язык, подмигивая и уделяя ему внимания всё больше и больше с каждым днём. И она совсем не обращала внимание на удивлённые взгляды и восклицания тех, кто стал невольным свидетелем этих приветствий. — Это ты с кем? — спрашивал недоумевающий рыжий, что чаще других почему-то в такие моменты оказывался рядом. Чутьё книжника ему подсказывало, что здесь что-то интересное, чего он не в силах увидеть, что ли? — Желаю зеркалам доброго утра, — похлопывая ладонью по громадной стопке очередных нуждающихся в заполнении документов, отвечала Аллен. — Где-то слышала, что это круто. — Желать надо себе, а не зеркалам. — А разница? Мой день всё равно, — очередное красноречивое похлопывание по документам, — сожран. Пусть хоть у кого-то он будет слаще. И тебе, кстати, тоже доброго утра! И оглянувшись, она в очередной раз подмигивала тени. Тень в ответ улыбалась. И пусть больше всего на свете это напоминало животный оскал, Аллен чувствовала в этой улыбке тепло. А может, это были лишь её фантазии. Аллен Уолкер всем сердцем любила монстра, что появлялся за её спиной и оттенял её настоящую. Аллен Уолкер ненавидела смотреть на себя, каждый раз видя доказательства её самой большой ошибки. Аллен Уолкер продолжала идти, несмотря ни на что, в попытке искупить вину. Зная, что эта вина не может иметь искупления… *** Красота женщины воспевалась в разные времена разными способами. Поэмами, наполненными сказочными метафорами и яркими эпитетами, карандашами, кистями и красками воплощающими образ женщины на самых гениальных полотнах. Не стоит забывать и о скульпторах, трудившихся над твердыми породами самого разного вида и вновь и вновь повторяющими притягательный изгиб плавных линий тела женщины… Порой притесняемой. Порой использующейся, как вещь. А порой достойной того, чтобы ради неё теряли голову и устраивали войны локальные или те, что могли бы прогреметь на весь мир. Аллен никогда не понимала тайну и силу женской красоты и относилась к подобным вещам с нездоровым скепсисом. Даже если её учитель был бабником особой породы, умудряющийся женщин при этом уважать и будто возвеличивать любую, с которой находился рядом, Аллен всё равно в первую очередь видела лишь похоть. Скульптуры, картины, обнажённые, ничем не покрытые женские тела. Красота? Аллен, привыкшая с детства кутаться в тряпки по самый подбородок, дабы никто не сумел увидеть и кончика её левой руки, чувствовала отвращение и гнев. «Варварство», — думала она. Искусство определённо не было её стезёй. Особенно если это искусство создавалось «озабоченными мужланами». Мариан Кросс называл её дикаркой. И маленькой феминисткой, когда изредка Аллен возмущалась на несправедливость мирового отношения к женщинам. Что означало второе слово, Аллен понятия не имела, но считала своим долгом обидеться, даже не представляя, насколько по-женски она поступала в тот момент. Разумеется, обида испарилась ровно в тот момент, когда Кросс, в кои-то веке сам приготовил им еду и сам позвал её есть с собой. Аллен даже не догадывалась, как часто подобный трюк мужчины устраивают со взрослыми обиженными женщинами. Но Аллен, обременённая паразитической чистой силой, не только могла не заботиться о лишнем весе, но и была вынуждена есть действительно много, зарабатывая удивлённые взгляды со стороны. Да и чаще всего, выходя на улицу, она предпочитала одеваться так, чтобы понять, девочка она или мальчик, было невозможно. И снова и снова предпочитала натягивать немало слоёв одежды. Жаль, что вся она рвалась при одной только активации неудобной чистой силы. Активация - и ты уже без рукава, надёжно скрывавшего всё самое некрасивое. Всё самое неприятное. Всё то, что не принято в обществе. Аллен знала, что на самом деле в её руке не было ничего ужасного, учитель объяснил ей это, просто все эти художники и скульптуры, названные великими, заставляли мужчин и женщин стремиться к одному эталону, изредка лишь меняя его элементы. И безобразные спасительные руки с чистой силой в эталон не входили. Увидеть Линали Ли в Ордене было весьма и весьма освежающе. По крайней мере, эта девушка никогда не скрывала себя, но и даже чистая сила её была очень женственной — высокие, даже элегантные сапоги. И она носила юбку, ведь любые брюки могли банально помешать работать с высокими сапогами. Ничего удивительного не было и в том, что себя она не скрывала. Ничего удивительного не было в том, что по утрам Линали приходилось возиться с волосами перед зеркалом, и это зеркало было на видном месте и оказалось даже украшено небольшими бумажными фигурками, когда-то давно соложенными для неё кем-то из персонала Ордена. Её старшими друзьями и наставниками. Линали Ли была девушкой, её называли красивой, за ней, не взирая на Комуи, бегал Бак, у неё были поклонники, её любили. Это очень приятно - иметь в Чёрном Ордене бойца-девушку, которая остаётся девушкой, несмотря ни на что. Аллен никому никогда бы не призналась в этом, но в тот момент она почувствовала свою ущербность. Да даже Канда выглядел женственнее её! Она даже однажды умудрилась ляпнуть ему это в лицо и так и не поняла, кого оскорбила сильнее, но драка вышла знатной! Аллен никогда не желала видеть зеркал в своей комнате и сразу попросила более практичный для неё вариант формы экзорциста обязательно с плащом с капюшоном. Пусть чёлка скрывала хотя бы звезду шрама, капюшон пригодился для сокрытия седины, что не была ни разу благородной и одним своим видом напоминала о пережитой боли, а плащ… его можно было легко сбросить и, активировав чистую силу, испортить лишь одежду под ним. А рукав плаща остался бы в порядке. Последнее, о чём думала Аллен, это то, будет ли она смотреться в этом симпатично. Плащ должен был быть реально свободным, в конце концов, чтобы суметь быстро избавиться от него, Аллен акцентировалась на этом. На этом, а не на желании скрыть свою фигуру, в которой только-только причудливо поздно начали вырисовываться те самые, обласканные не одной великой кистью формы, присущие лишь человеку, способному давать жизнь. Аллен даже не замечала этих изменений и не понимала, что, придя в Орден, и впрямь куда больше напоминала вытянувшуюся тринадцатилетку. Она даже как-то и не думала о том, что её тело тоже должно когда-то начать стремиться в своих метаморфозах к любимым мужчинами стандартам. Она на самом деле посмотрела на своё тело лишь в тот день, когда очнулась без руки. Она на самом деле искала зеркало. Она на самом деле разглядывала всю себя. Жалкую, бледную, растерянную, едва сумевшую поверить в факт продолжения собственной жизни. В факт неудачи, подошедшей вплотную смерти. Она стала определённо выше, чем в дни, когда пришла в Орден — это первое, о чём она подумала, желая избегать мыслями и взглядом обрубка там, где была её рука когда-то. Она готова была рассматривать даже самые незаметные чёрточки контура её шрама, считать трещинки на распухших, прокушенных губах, вглядываться в тени под глазами. Она провела перед зеркалом целый вечер, сделав горестный вычет — «а я подросла», — и уйдя прочь. Она предпочитала идти вперёд, смотреть под ноги или на врагов, но не сидеть перед зеркалом, рассматривая себя и подсознательно проникаясь подлыми мыслями о том, что, возможно, стоило бы подстричься чуть-чуть и надеть что-то, обозначавшее талию, и подчеркнуть грудь, и как-то обратить внимание на симпатичные, стройные ноги и вообще перестать забывать о том, кто она есть на самом деле. Седые волосы можно на худой конец перекрасить, а шрам носить с достоинством, демонстрируя, что она принимает своё наказание полностью и собирается нести до самого конца. Новая форма казалась немного вычурной, куда более облегающей, но удивительно родной, приятной, практичной и удобной. А ещё в новой форме не было удобного капюшона. И волосы пришлось в кои-то веке приводить в порядок. И Аллен даже понравилось, когда Лоу Фа, со смехом орудующая ножницами, заявила, что волосы у экзорцистки удивительно пушистые, мягкие и приятные на ощупь. Несмотря ни на что, однако, собственное отражение Аллен интересовало меньше всего на свете. Особенно когда у Аллен появился тёмный друг (или враг), пристально наблюдающий за каждым её шагом. Аллен продолжала общаться с тенью уже почти неделю, когда, в очередной раз встав с постели, обнаружила, что та подставила её безобразному, лохматому, помятому и совершенно не здоровому отражению (опять полночи за заполнением дурацких форм провела) пару рожек. Аллен склонила голову на бок, хмурясь, рука с тёмными рожками поспешила за её действиями. Аллен перевела взгляд на лицо тени, но та излучала саму невозмутимость. Аллен фыркнула и расхохоталась, понимая вдруг, как совершенно нелепо выглядит в этой помятой, так и не стянутой перед сном рубашке и голыми ногами и с этими идиотскими рожками. А тень продолжала совершенствовать свои приветствия. И приветствий за день становилось всё больше, больше и больше. Аллен начала приостанавливаться у окон, лишь чтобы поймать взглядом то, как её приобнимают за плечи, приветственно махая рукой, или как тень прикидывается вампиром, пытаясь укусить за шею. Когда они оставались одни, девушка становилась перед зеркалом в разные позы, наблюдая за тем, что именно придумает тень в зеркале. И почему-то сочетания её и этого теневого монстра вовсе не казалось Аллен жутким. Почему-то это сочетание смешило и бодрило. Почему-то это казалось ей красивым. Впервые в жизни что-то с участием её самой казалось девушке невыносимо прекрасным. *** Любовь всегда была неотъемлемой частью каждой маленькой и большой женщины. Настоящей или будущей. Богатой или бедной. Красивой или невзрачной. Злой или доброй. Любовь будет в жизни женщины, даже если она выражается отсутствием. Потому что женщины именно те, кому её чертовски не хватает. Даже если они об этом не догадываются или не желают догадываться. Детям нужно внимание и любовь. И со стороны женщин совершено не понятно, что же нужно мужчинам, но женщинам нужна любовь во все времена. Хотя бы эта любовь была бы их собственной. Хотя бы и называлась бы она самовлюблённостью. Аллен в таких вопросах не разбиралась. Не было никаких старших сестёр и матерей в её жизни, чтобы напичкать маленькую головку романтической чепухой и сказкой. Не было вообще никого, кто мог бы дать понять сироте, что это вообще такое — любовь. Она видела других проходящих мимо родителей с детьми и не всегда видела, чтобы родители заботились о детях. Они могли быть грубыми, кричать на детей, грозить им наказанием, и Аллен не могла видеть за этим родительской любви, переживания и опеки. Или, быть может, она не хотела их видеть. Лучше не понимать вовсе того, чем тебя обделили. Она не встречала никакой большой любви на всём своём жизненном пути. Ни вокруг себя, ни, тем более, внутри себя. Женщины любили вопреки, потому что так сложилось, потому что так надо, потому что было скучно, и любовь в них была такой разной, странной. Отчаянно исковерканной и в то же время невыносимо прекрасной, совсем не той, о которой прочтёшь в романах, и сами женщины были далеки от совершенства ровно настолько, чтобы быть достойной иллюстрацией к его антониму. Аллен предпочитала не замечать такие вещи, и не давать другим понять, что она сама девочка, и что ей может быть можно прочесть целую лекцию на различные темы. Её пугала всегда возможность того, что кто-то из женщин Кросса вдруг попробует сблизиться с ней. И к себе любви она тоже не встречала. Максимум, что проявляли к ней, было редкой симпатией. А забота Маны была выше размышлений о природе этой самой заботы. О причинах заботы Мариана Кросса Аллен не думала. Она считала учителя тем ещё манипулятором, упорно продолжая свой путь великого шулера и доказывая, что да, она на что-то способна. Но она никогда не говорила, что собирается оплачивать все его долги! Конечно, это было необязательно, и не было опасных ситуаций, связанных с этим, но Аллен… Аллен была упёртой девочкой, желающей всем доказать, что она чего-то стоит. Или чего-то достойна. Семьи, быть может. Друзей. Своего учителя. Своего погибшего отца. Дурачества Бака, бегающего за Линали в Ордене (а как ещё можно назвать такой идиотизм, когда его отношения с Фоу на самом деле кажутся куда более искренними? пусть даже Фоу.. это Фоу) немного раздражали. Но, к счастью, никакой любви и бесед о ней и размышлений в Ордене не было. Даже от лица Линали Ли, несмотря на то, что та была в возрасте мечтаний об ухажерах. О её возможных парнях куда больше думал Комуи, а Линали думала о братике и друзьях. И вся её любовь выражалась лишь в этих простых, но удивительных понятиях. Улыбка Аллен и её дружелюбие никогда не сравнилось бы с теплом, что умела излучать Ли. Аллен казалась другим ещё совсем ребёнком, совершенно милым, воинственным ребёнком, это было единственной причиной, по которой никто не замечал этого недостатка. И тем более она не думала о чувствах более взрослых и глубоких. Она в них не верила. Когда у неё появился новый друг, пусть даже этот друг напоминал врага одним только видом, Аллен стала чувствовать себя куда увереннее. Иногда ей даже хотелось болтать с тенью, наблюдая за собой и за ним. Её новая привычка пялиться в отражения вскоре была замечена и встречена подколками, о которых Аллен и не думала. — Ты что, влюбилась? — довольно улыбаясь, ущипнула Аллен за плечо Линали, проходя мимо. Аллен отмерла, изумлённо распахнув глаза, и начала тереть пострадавшее плечо. — Ты о чём? Тень начала гладить её руку сверху, как будто сдувая пылинки. И это опять наполняло Аллен теплом и чем-то подозрительно похожим на счастье. — Не знаю, ты раньше никогда так в зеркало не смотрела. — А что? — О боже, Аллен, когда девушка начинает смотреть на себя в зеркало часами? Тщательно расчёсываться, несмотря на то, что раньше ей это было чуждо? Забывать поесть, несмотря на то, что иначе её сожрёт собственная чистая сила? — Моя меня не сожрёт.. — Когда ей кто-то нравится! — Твой вывод противоречит истине, — уверенно заявила Аллен. Ли покладисто кивнула, согласилась, но, уходя, сообщила, что хотела бы узнать имя этой личности, пробудившей в бесполой Аллен девушку. — Слышал, чудик? — обратилась Уолкер к зеркалу, убедившись, что никого рядом больше нет. — Если это то, что называют женской логикой, то я не женщина. Тень выглядела заинтересованной и задумчивой. А Аллен покраснела от собственных слов и поспешно отвернулась, не понимая в чём дело. А время шло, и приходили новые битвы, сражения и заботы. Она предпочитала не думать о том, что именно увидела в воспоминаниях Канды, о том человеке, которым Канда когда-то был, и о женщине из его видений. Вся эта память была слишком личной, настолько, что Аллен хотелось открутить кукле-Роад голову и отвернуться самой, хотя любопытно было. Даже очень. И вовсе не от того, что там было так таинственно и с намёком жирным на эту самую любовь. Ей всего лишь хотелось узнать, на какие зверства отважился в своё время Орден, вот и всё! Совершенно серьёзно! И подумать она об этом не успела, был жуткий план Ноев, потом борьба и, наконец…. — Наше первое свидание, — раздался смеющий голос, когда Аллен ещё только пыталась понять, где она, и поднимала голову. Когда Аллен впервые увидела его, очнувшись привязанной к огромному каменному… трону (креслом эту громадину язык не поворачивался назвать), девушка расхохоталась. Этот тип жутко напоминал молодого Тики Микка. И он был очень забавным, когда не понимал, в чём дело, и сконфужено попытался посмотреть на самого себя. Ему определённо в тот момент не хватало зеркала. А Аллен, отсмеявшись и повиснув расслабленно в верёвках, только и спросила: — Ты что, внебрачный сын Тики Микка? При этом имя Ноя прозвучало всё больше как оскорбление. — А у меня была целая речь заготовлена для этого случая, — насупился, упирая руки в бока, парень. Он был опасен — сладко пело всё внутри девушки. И Аллен была смелой сладкоежкой. И она уже знала что он — кем бы он ни был на самом деле — и был той самой тенью за её спиной. А может, в её голове. — Ну так рассказывай мне её. Рассказывай. — А тебя не заботит, что где-то там сейчас важный бой… — Согласись, если бы время здесь и там шло одинаково быстро, ты тоже был бы озабочен тем фактом, что сейчас там никого нет. Кто угодно мог бы раздавить мою тушку. А ты, кажется, за меня уцепился. Кто ты такой, пришелец? И с каких пор ты арендовал угол в моей голове? — Меня зовут Неа. И я… — парень вдруг, не выдержав, рассмеялся, по-сумасшедшему, сгибаясь пополам и едва выдавливая. — Я тот, чьи планы всегда гениально-провальны, Аллен. А утерев выступившие в уголках глаз слёзы, он даже добавил: — Понятия не имею, что мне сейчас делать. — Время там сейчас действительно..? — нерешительно уточнила девушка, так как отлучаться с поля боя и впрямь было безответственно и ужасно. Особенно сейчас. — Да, там прошло от силы пара мгновений. И… —Неа махнул рукой. — Ах, да! Я Четырнадцатый Ной! — Звучит внушительно, — сразу решила девушка. — Учитывая, что ты только что от Графа, звучит, словно я неудачник. — Я была неудачницей тоже немало раз, Неа. Я же могу называть тебя по имени, да? А то я как-то уже привыкла и всё-такое. Неа кивнул. — То есть ты реально хотел убить Графа? Неа опять кивнул. — И теперь у меня даже есть неплохой задел. — Так в чём же тогда дело? Неа вздохнул, взмахнул рукой, и верёвки, до этого державшие и так не сопротивляющуюся девушку, опали по бокам от её кресла. И пока Аллен разминала руки и рассматривала верёвки, Неа подошел совсем близко, протянул руку, предназначение которой девушка даже не сразу поняла, но затем с её помощью поднялась. В ногах ощущалась слабость, во рту горький привкус. И ладонь Неа, - уверенная, тёплая и крепкая. И когда Аллен не нуждалась в помощи (хотя она и до этого не нуждалась), эта ладонь её не отпустила. — Ты хочешь убить Графа, не так ли? — Да. — И ты собираешься пройти весь этот путь, чего бы тебе это не стоило? — Ага, — почему-то сейчас это до ужаса смущало напоминанием о свадебных клятвах. — Я обещала Мане никогда не останавливаться. — Мана? — Неа нахмурился. — Да. Мой приёмный отец. — А Мариана Кросса ты знаешь? Аллен припомнила, что с тех пор, как появилась тень,ей с Кроссом видеться запрещали и разрешили лишь раз, и в той комнате не было ни зеркал, ни отражений. Может, Неа не мог знать о том, что творилось, когда не было отражений? Странно, но он ведь в её голове и всегда за ней? — Он мой учитель. — Хотел бы я увидеть его в этой роли, — хмыкнул парень. — Что я делаю в твоей голове, объяснить сложно, Аллен. Факт в том, что мне понадобится твоя помощь. Цель у нас всё же одна. — Убить Графа? — Убить Графа. И это совсем уж клятвой прозвучало, и оба были совершенно серьёзны и смотрели друг другу в глаза, пытаясь выявить возможный обман. — Сейчас тебе пора возвращаться, — Неа отпустил руку Аллен, отступая на шаг. — Продолжить этот бой. Выжить желательно, а не натыкаться опять на чьи-то мечи, хорошо? В конце концов, шрамы украшают мужчин и слишком подчёркивают силу женщин, отпугивая всех слишком слабых кандидатов. К концу предложения тон парня стал откровенно дразнящим, или же так показалась Уолкер. — А в чём провалился твой новый план, гений? — попыталась задеть его Аллен. — Ты девушка. — И? — И это стало моей проблемой, — подмигнул Неа, наклонился к самому уху и прошептал, — я не могу тебя убить.* Три дня спустя только заключённая под стражу Аллен Уолкер, обвиняемая в предательстве, неисполнении приказа и таинственной связи с Ноями, загадочным образом исчезла из своей камеры вместе со своим големом, несмотря на все наложенные печати и обученную охрану.