Личный номер

Тут не существовало времени. Часы, минуты, секунды – все это оставалось за пределами гладких стен, покрытых масляной краской неопределенного цвета. Здесь царило забвение, и чем дольше он тут оставался, тем сильнее оно пропитывало его, липкими щупальцами заползая в самые дальние уголки души, вытесняя все то, что когда-то делало его человеком. Но началось все гораздо раньше. Сначала был изолятор – комнатка настолько маленькая, что на полу невозможно было даже вытянуться в полный рост. Время, проведенное там, было кошмаром – несимметричные стены, тусклый ровный свет, блеклые краски и абсолютная тишина. Это сводило с ума – вероятно, именно там он оставил ту часть себя, которая умела искренне радоваться жизни. Иначе нельзя было объяснить то, что он был почти счастлив, когда его, наконец, забрали в лабораторию, пусть даже там с ним могло случиться кое-что гораздо похуже. Все равно надежды выбраться не было – он слишком хорошо знал, что у союзных войск нет сил спасать пленных, тем более оказавшихся так далеко за линией фронта. Сначала у него отняли возможность двигаться. Нет, его не парализовало. Он прекрасно чувствовал свое тело, но не мог больше управлять им. И дело было вовсе не в широких ремнях, опоясывающих грудь, бедра и ноги. Скорее, виной всему были странные уколы, после которых все мышцы сводило судорогами, а потом накатывала невероятная слабость. Далее пришел черед обоняния, зрения и слуха. К счастью, они не исчезли полностью, лишь приглушились – как будто весь окружающий мир погрузился в густой туман. Он больше не видел лиц тех, кто был рядом, не мог разобрать слов и ориентировался лишь на интонации и ощущения, которые тоже зачастую подводили. Иногда появлялась боль – всегда неожиданно, и он не успевал подготовиться. Она обрушивалась как приливная волна на скалистое побережье в шторм, и также внезапно исчезала. И он потом пытался понять, кричал ли во время этих приступов, потому что не слышал даже собственного голоса. Но, когда пришел черед памяти, он понял, что именно это и есть самое страшное. Факт за фактом, штрих за штрихом, страница за страницей он забывал то, кем был до войны, забывал свою жизнь. С отчаянием утопающего он цеплялся за ускользающие образы. За воспоминания, которые вдруг стали важнее всего. Он не мог позволить себе забыть, иначе он перестал бы быть собой, а это было страшнее смерти. Он должен был найти способ противиться тому, что с ним делали. И тогда, в момент кратковременного прояснения сознания, он зацепился за простой детский способ: чтобы что-то запомнить, надо связать это между собой, соединить с чем-то хорошо знакомым, с тем, что забыть невозможно. Первое, что пришло в голову, был собственный личный номер. Ничего не значащий ранее набор чисел вдруг обернулся нитью, протянувшейся через всю его жизнь, и он, уже не думая, правдивы ли эти воспоминания или нет, но до скрипа сжимая зубы и стараясь абстрагироваться от неизменно возвращающейся боли, как драгоценные жемчужины нанизывал на нее свои воспоминания, раз за разом повторяя одно и то же… – 32… Роз было 32, и это было ужасно. Баки смотрел на лежащий на покрывале букет и чувствовал, как с каждой секундой в нем растет и крепнет праведный гнев в адрес ни в чем не повинных цветов. Злость свилась в груди клубком ядовитых змей, который потом вдруг вспыхнул подобно сверхновой, настолько ярко, что он аж скрипнул зубами и решительно шагнул к кровати, пока и сам не зная, что собирается сделать… Но на пути возник Стив, раскинув руки в стороны и решительно глядя на друга снизу вверх. Бак резко затормозил и в последний момент сменил курс, рванув к окну и вцепившись в подоконник. Он уже не видел, как Стив вздохнул и устало покачал светловолосой головой. Баки влюбился, хотя с точки зрения Роджерса это было больше похоже на помешательство. Он смутно помнил, как вообще выглядит та девчонка, по которой сходил с ума друг, но четко отдавал себе отчет в том, что Баки сейчас сродни бочке с порохом – готов вспыхнуть от малейшей искры. В этот раз искрой оказался несчастный букет, купленный в подарок для прелестницы на первое свидание. По иронии судьбы и вряд ли уж преднамеренной ошибке продавца мелких белых роз в перевязанном алой лентой букете оказалось 32. И по иронии же судьбы именно Стив обнаружил этот досадный недочет, со скуки пересчитав цветы, когда Баки в очередной раз пошел менять рубашку и галстук, признав выбранный ранее вариант недостаточно подходящим. Блондину удалось спасти букет от первой вспышки эмоций друга, и он теперь не собирался сдавать его без боя. Проблема разрешилась спустя еще примерно полчаса. Стиву как всегда удалось успокоить друга, а затем клятвенно пообещать, что он аккуратно извлечет из букета злосчастную лишнюю розу так, что этого не будет заметно. Он сдержал слово, и довольный успокоившийся Баки отправился покорять девичье сердце, лишь на мгновение обернувшись на пороге, чтобы подарить другу благодарную улыбку. В тот вечер он добился своего и, провожая красавицу домой, был вознагражден первым в своей жизни сладким поцелуем. После было еще много девушек, вскоре они сами были готовы на все лишь бы привлечь его внимание. Время стерло из памяти даже имя той, первой, но ничего не смогло сделать с мельком замеченным, но чрезвычайно четким образом Стива: добрый взгляд, легкая понимающая улыбка и крепко сжатая в руке роза с нежными белыми лепестками. – 55… Пятое мая. День, наполненный солнцем и теплом. Смех и радость вокруг. Небо в тот день было ярким и синим как никогда, и Баки то и дело задирал голову, поставляя лицо льющемуся с небес водопаду солнечных лучей. Ему было наплевать, что на него смотрят как на сумасшедшего и на то, что о нем могут подумать. Он просто был счастлив, сам не отдавая себе отчет почему. Его буквально распирало от этого ощущения, и он точно знал, с кем может поделиться. Ноги несли знакомой дорогой мимо старой школы, магазинчика мистера Штейна, через перекресток направо, два квартала прямо и затем вдоль забора до давно уже разведанного лаза. Баки аккуратно отодвинул доску и влез внутрь, неудачно оцарапав щеку торчащей щепой. Беззлобно ругнувшись, он потер ладонью пораненное место и поспешил дальше. Подумаешь, просто царапина. Разве это могло хоть на гран испортить ему настроение в такой чудесный день? Вихрем взлетев по пожарной лестнице на третий этаж заброшенного цеха, он пробрался внутрь через разбитое окно. Когда-то тут была ткацкая фабрика, но во время кризиса начала 30-х ее закрыли, как и многие другие предприятия в городе. У бывших хозяев даже не хватило средств, чтобы вывести оборудование и остатки товаров. Все так и осталось на своих местах, и спустя несколько лет фабрика превратилась в таинственное место, куда отваживались заглядывать не многие. Баки впервые решился отправиться сюда на разведку, когда ему было 14, а вскоре притащил сюда и Стива. Это место стало их любимым, и они проводили тут долгие часы, обсуждая все на свете или просто занимаясь своими делами. За три года Баки изучил тут каждый дюйм и мог добраться до нужного места с закрытыми глазами. Он бесшумно продвигался между больших баков, в которых раньше была краска, и тенью скользил среди ветхих, но все еще свисающих с потолочных балок, полотен, пока не добрался до маленький двери, ведущей в их убежище. Взбежав по рассохшейся и поскрипывающей лестнице, он наконец остановился, прижавшись плечом к раме дверного проема. Конечно, Стив был здесь. Баки невольно восхищенно вздохнул от открывшегося зрелища. Через мутные узкие окна в сумрачную мансарду лились потоки тусклого света, тут и там перемежающие яркими узкими лучами, проникающими через сквозные щели в черепице. Солнце высвечивало клубящуюся в воздухе пыль, заставляя ее сиять как волшебную пыльцу из старых сказок, рисовало на полу замысловатые узоры и оставляло аморфные светлые пятна. В одном из них сидел Стив. Скрестив ноги и ссутулившись, он что-то сосредоточенно выводил в альбоме обгрызенным грифельным карандашом. Солнце освещало его целиком, и Баки на мгновение показалось, что друг будто озарен изнутри мягким теплым светом, присущим только ему. Этот свет всегда был с ним – в коротких светлых волосах, во взгляде серьезных голубых глаз, в изгибе ресниц, в легкой улыбке, таящейся в уголках тонких губ. Стив. Его Стив. Тот, кого нужно и стоит защищать. Всегда. – 70… На подготовительной базе Армии США он провел ровно 70 дней. Именно столько прошло с визита в вербовочный пункт. Именно столько он не был дома. Баки даже и не предполагал, что столькое может измениться за такой короткий срок. Он вновь осмотрелся вокруг. Комната, в которой он провел почти всю свою жизнь, сейчас казалась совершенно чужой. Как будто прошло несколько лет, а не всего лишь два с небольшим месяца. С улицы раздался приглушенный расстоянием рокот далекого грома. Тихое урчание прокатилось над землей, и Баки подошел к окну, отбросив на кровать лежащую на подоконнике форменную военную фуражку. Он распахнул раму и подставил лицо порыву ветра. Дождя пока не было, но ощущение надвигающейся грозы пронизывало воздух едва уловимым ароматом озона. Люди на улице спешили по домам, ветер вздымал клубы пыли, а небо на глазах набухало грозными тяжелыми тучами. Безудержная стихия вот-вот готовилась сорваться с поводка, и Баки выглянул наружу, надеясь, что Стив успеет до начала дождя. В том, что друг уже знает о его возвращении и сразу же бросится к нему, он не сомневался. Они даже толком не успели попрощаться, когда Баки завербовался в армию вскоре после трагедии в Перл-Харбор. Наверное, это все-таки было не совсем то, чего он хотел от жизни. С другой стороны, Баки никогда особо и не задумывался о будущем. Когда ты обычный парень с улиц Бруклина, без особых талантов и амбиций, все кажется простым и понятным. Есть семья, о которой нужно заботиться, если друзья, с которыми приятно проводить время, и девушки, с которыми можно ходить на субботние танцы, а потом целоваться в темноте парковых аллей. Но еще у Баки был Стив, а у Стива – мечта защищать свою родину, мечта сражаться за свободу и справедливость. Когда Баки сообщил о том, что собирается вступить в ряды армии, они оба знали причину этого поступка. Гордость и благодарность, в тот момент проступившие во взгляде Стива, лучше любых слов подтвердили Баки правильность этого решения. И все же уезжать было тяжело. С небес сорвались первые тяжелые крупные капли, с дробным отрывистым звуком падая на землю и выбивая облачка пыли. Похолодало почти мгновенно, и буквально через минуту ливень шел стеной. Разбиваясь о карниз, капли превращались в водяную пыль и залетали в комнату, но Баки не торопился закрывать окно. Наоборот, он вытянул вперед руку ладонью вверх, наблюдая, как она моментально промокла. Раскат грома раздался прямо над домом – небеса будто раскололись надвое. Баки вздрогнул и обернулся, уловив за оглушительным грохотом еще один звук. Стив стоял в дверях. Конечно, мокрый с ног до головы. С взъерошенных светлых волос стекала вода, уже не впитываясь в промокшую насквозь куртку. Баки отрешенно отметил, что друг ни капли не изменился. Про себя он такого не мог сказать. – Замерзнешь, – он улыбнулся и закрыл окно, поворачиваясь к другу. – Баки, – Стив ладонью стер воду с лица и прошлепал в комнату, оставляя мокрые следы. Он выглядел настолько трогательно серьезным, настолько радостным, что все сомнения Баки вылетели из головы. Ему не было страшно отправляться на войну, он, на удивление, не боялся погибнуть. Только вот Стива оставлять не хотелось. Баки стремительно пересек комнату и крепко обнял друга, уткнувшись носом в светлую макушку и совершенно не обращая внимания на то, что собственная одежда мгновенно промокла. Он полной грудью вдохнул сладкий и знакомый запах дождя и тепла, городской пыли и легкий, едва уловимый аромат корицы. – Сколько? – чуть слышно выдохнул Роджерс. – Пока не получу назначение... Неделя. Максимум две, – также тихо откликнулся Баки, и Стив порывисто обнял его в ответ. – 38… Лезть на то дерево было вообще глупой затеей. Высокое, кривое, с торчащими во все стороны ветками, на их улице оно считалось неприступным. Но отступить – значило признать себя трусом. Особенно, когда тебе всего 8 лет и на тебя смотрят ребята со всех окрестных домов. Раз уж поспорил, так значит надо идти до конца. Баки не мог ударить в грязь лицом. Это нанесло бы слишком непоправимый ущерб его имиджу главного заводилы на их улице. И он полез. В грязь лицом, конечно, не ударил, а вот плечом о бортик газона приложился от души, когда падал. Сломал руку в двух местах. Это на месяц сделало его почти беспомощным. Гипс и перевязка превратили его в местного героя, но всего лишь на какую-то неделю. Репутация среди мальчишек слишком непостоянна – надо всегда быть в состоянии отстаивать свое место под солнцем. А когда шумиха улеглась, Баки вдруг обнаружил, что остался один. В очередной раз будучи предоставлен сам себе, когда вся окрестная банда убежала на поиски очередных приключений, Баки бродил между домов и тут произошло то, что, в определенной мере, изменило всю его жизнь. У него развязался шнурок на ботинке. Казалось бы, такая мелочь, но только не когда твоя рука закована в жесткий лубок. Спустя несколько минут он возненавидел свое текущее положение, а еще через некоторое время был готов буквально расплакаться от обиды и творящейся несправедливости. – Тебе помочь? – раздался негромкий голос, и, подняв голову, Баки увидел, что перед ним стоит невысокий, очень щуплый и болезненно бледный мальчишка. Кажется, он жил на соседней улице, но Баки не был уверен. – Нет, – упрямо огрызнулся он и продолжил свою борьбу. – Тебе нужна помощь, – настоял на своем незнакомый паренек, а затем спокойно присел на корточки и быстро завязал несчастный шнурок. Баки рассержено насупился, но все же буркнул: – Спасибо. – Не за что, – откликнулся его спаситель, а затем провел рукой по коротким светлым волосам и улыбнулся, прежде чем уйти дальше своей дорогой, а Баки вдруг поймал себя на том, что улыбается в ответ. Во второй раз они встретились спустя три дня. Все так же шатаясь по улицам, Баки вдруг услышал шум из неприметной подворотни и поспешил выяснить, в чем дело. Он почти не удивился, когда заметил Хэнка – хулигана из соседнего квартала, любимым развлечением которого было задирать всех подряд. Он уже решил пройти мимо, когда понял, что в качестве сегодняшней жертвы Хэнк выбрал того самого мальчишку, который недавно помог ему. Спустя мгновение Баки уже влетел в подворотню, начисто забыв о сломанной руке. Рывком развернув к себе обидчика, он с размаху врезал гипсом по удивленной физиономии... И сам же взвыл от дикой боли. Впрочем, Хэнку хватило, и он бросился бежать, прикрывая рукой расквашенный нос. Они потом долго еще сидели в той подворотне на пустых фанерных ящиках. Баки баюкал потревоженную руку, то и дело вздрагивая от пульсирующей боли. – Стивен Роджерс, – нарушил молчание блондин, озадаченно трогая разбитую губу. – Слишком официально, – скептично хмыкнул Баки и оглядел товарища по несчастью. – Стив. Мальчишка поморщился, но возражать не стал, а наоборот спросил: – А ты? – Баки. – А дальше? – Что? – Просто Баки и все? – Джеймс Бьюкенен Барнс. – Окей, – мальчишка приглушенно фыркнул. – Значит Баки. Они посмотрели друг на друга, и внезапно расхохотались. Баки носил гипс 38 дней. 38 дней, которые стали началом их дружбы. – Сержант Барнс… Личный номер… 32… 55...7… – Баки? Баки! – Стив?.. – Я знал, что ты жив! – А я – что ты меньше…

***

Криогенная технология так и осталась несовершенной. До окончательной заморозки всегда проходило секунд тридцать, в течение которых температура тела снижалась до критического минимума. Это было необходимо, чтобы избежать повреждения органических тканей. Ученые знали, что в течение этих секунд испытуемый остается в сознании. Потом происходил резкий сброс температуры и осуществлялась заморозка. Бионическая рука оставалась активна еще несколько секунд после этого. Каждый раз реактивируя Солдата для очередного задания, лаборанты находили нацарапанный на покрывающем капсулу изнутри инее один и тот же набор цифр. Ни один из бесчисленных тестов не дал положительного результата – Зимний Солдат не знал, что это значит.