Miskas

Литовский лес безразличен. Его не интересуют проблемы двуногих. Только потревоженная шумом птица вспорхнула с ветки, да конь, которого привел один из людей, недовольно всхрапнул. Всему остальному до происходящего нет дела. Нет дела до полицая, привязанного к могучему стволу. Нет дела до юноши, вглядывающегося в бессознательное тело перед ним. Впрочем, юнец лесу все-таки интересен. Слишком не похож он на своих собратьев. Слишком ярко горит багровый огонь ненависти в темных глазах. Слишком хорошо чувствуется его желание убить. Слишком разительная перемена произошла с ним за десять лет. Лес ведь еще помнит, каким он был. Лес помнит рассудительного и доброго ребенка, не раз проходившего здесь со своей семьей. Лес помнит надломленное, опустошенное существо, которое плелось здесь с цепью на шее. Лес заинтересован обозленным зверем, который пришел сюда сейчас. Связанное двуногое шевельнулось. К плещущейся вокруг жажде крови примешивается страх и первобытное желание выжить. Лошадь фыркает, чувствуя изменения. Лес не понимает речи, но чувствует эмоции, в совершенстве понимает интонации. Знает, что юнец с улыбкой хищника, уродующей красивое лицо, обвиняет и издевается, а его пленник увиливает, защищается и слепо верит в то, что спасется. Когда звереныш начинает петь на странном, лающем языке, на котором говорили жестокие люди в серой одежде, украшенной орлами, черепами и неведомо какими еще штуками, сделанными из металла, лес уже не на шутку заинтересован и ждет развязки. Он уже и сам хочет крови связанного двуногого. Когда веревка отрывает голову и на кору дерева брызгает кровь, лес ликует. Если бы шальному человеку было до того дело, он бы заметил, как одобрительно зашуршали травы и ветви. Наблюдая, за тем, как мальчишка уплетает щеки своего врага, литовский лес думает, что этот двуногий здорово отличается от других, что он нравится лесу намного больше, чем они. Но даже бесконечно мудрой чаще нет никакого дела до того, почему не помышлявший о жестокости ребенок превратился в не знающего пощады хищника.