Кричи

Ты задыхаешься. Ты задыхаешься, не успевая раскрыть глаз, сморгнуть то ли сон, то ли явь. Ничего. Только чувствуешь взмокшую ночную рубашку, которая почти впиталась в твою раскалённую спину. Чувствуешь влажную от пота простынь и прилипшие к лицу волосы. Медовые, мягкие кольца блестящих волос. Они повсюду - тянутся к плечам, лезут в рот. Они мокрые и солёные, а ты садишься и распахиваешь губы, словно пытаясь напоить свои лёгкие воздухом, как водой. Простынь в твоих кулаках стиснута так, словно если разжать их, на шею рухнет тяжёлое лезвие гильотины. Наконец-то. Снова они. Снова твои мертвецы. Строятся в ряды, смотрят на тебя, зовут, проклинают, боготворят. Их голоса, словно из утробы. Ты их мать. Ты вынашиваешь каждого из них. Каждый - ненавистный плод, и хочется выдрать его из себя, голыми руками разорвав живот. А они говорят говорят говорят. Словно каждый из них забрался в костный мозг, въелся в сознание и живёт, питается твоим разумом, жизненной силой, тобой. Пока ты сидишь, глотаешь кислый воздух и пытаешься заставить себя дышать. Дыши. Она никому не говорит. Никогда и никому не скажет, кто приходит к ней каждую ночь. Кто стоит у её постели, возглавляя этот отряд усопших. Кто смотрит так, словно их смерть - это её вина. Кто не говорит с ней, лишь думает за неё, запускает в неё руки и скребёт по черепной коробке ногтями, в попытке добраться до сознания. Она никогда и никому не скажет, что в эти моменты она не может закричать, как в кошмарном сне. Она мечтает закричать прямо ему в лицо. Разорвать его эластичные барабанные перепонки, пустить кровь из его ушей. Она мечтает предсказать ему смерть. И не может. Иногда Лидии кажется, что банши в её голове сводит её с ума. Иногда она ловит себя на том, что решительно шагает по улице. Адрес, неизвестно откуда знакомый ей, стучит строевым маршем, чужим голосом. Этот адрес вплавили ей в кости, вырезали по коже с изнанки. Она знает, куда идёт. И когда осознаёт это, тут же останавливается. Останавливается от ужаса. Обхватывает себя руками от ужаса. Начинает дрожать, потому что чаще всего это ночь, и она почти раздета. Босые ноги исколоты мусором улиц и исцарапаны асфальтом. Её сознание ведёт её к Питеру - от этого хочется схватить себя за горло и душить, пока оно не сдохнет. И, может быть тогда, Питер умрёт вместе с ним. Иногда она просыпается в аду. Как сегодня. Когда будто не проснулся, а досрочно умер. Обливаясь ледяным потом, забывая о том, что сердце может биться без её помощи, и она помогает ему - дышит, почти задыхается, пытаясь лёгкими стимулировать сокращения заходящейся мышцы. Пока не исчезают все эти люди вокруг постели. Пока вместо них не остаётся отравленная полудымка и шёпот голосов на самом краю сознания. Это значит, что сегодня они больше не вернутся. И это не худший вариант. Не худший. Она повторяет это про себя, когда становится под прохладный душ. Смывает с себя пот и остатки сна. Дурацкого сна, от которого будет тошнить ещё несколько часов. Пытается смыть с себя кожу, но она лишь краснеет и жжёт. Жаль. Говорят, что травмированные люди становятся сильнее. Говорят, что сильнее их делает то, что не убивает, даже ударив со всего маху. Даже если прямо в голову или в сердце. Врут. Лидия не чувствует себя травмированной. Ей кажется, что если она посмотрит в зеркало, она увидит дыру посреди своего лба. И стены ванной комнаты, заляпанные кровью. И железный глок в собственной руке. Иногда она это и видит, когда смотрит в зеркало. Иногда ей кажется, что банши в её голове уже свела её с ума. А иногда - что это сделал Питер Хейл. - Мартин? Голос Джексона можно было бы назвать обеспокоенным, но это всего-лишь помехи в трубке. Помехи вперемежку с долбёжкой музыкальных басов по ту сторону сотового. Какой-нибудь из новейших айфонов, или что-то типа этого, чёрная зависть местных тусовщиков, которым до Уиттмора ещё расти и расти. А потом ещё расти. И ещё. - Мартин, это ты? - Привет. Голос Лидии слегка хриплый - она слышит это, благодаря громкому эхо динамика. Так бывает, когда звонишь в другой город. Или на другой материк. Так бывает, когда звонишь человеку, который когда-то был тебе дорог. - Сейчас, повиси, - кричит Джексон, стараясь переорать музыку. - Ты ждёшь? Всё нормально, жди, я не слышу. Всё ещё не слышу, сейчас… хэй, Лео. Отнеси это за наш столик, а я сейчас… я сказал, я сейчас вернусь! Привет, Клео, отлично выглядишь. Нет, не один, я подойду немного позже. Да. Да, мы вон за тем столиком. Скоро буду. Хорошо, Мартин, ты ещё здесь? Музыка резко становится приглушённой, словно кто-то захлопнул звуконепроницаемый шлюз. Только басы, будто издалека. Лидия прикрывает глаза, наклоняет голову и касается горячим виском железной цепи качели на которой сидит, слегка отталкиваясь ногой от земли. - Не устаёшь развлекаться? - И тебе привет. - Почему тебе до сих пор не платят деньги за твои бесконечные тусовки? - Сложно расставаться со своей медалькой королевы вечеринок? Для меня это как сходить на работу, только больше дорогой выпивки, дорогих машин, дорогих девушек, - она почти видит его усмешку, от которой когда-то у неё заходилось сердце. - Больше всего. Больше Джексона Уиттмора во всей этой дребедени. Она так хорошо знает этого засранца. Она когда-то собственноручно замкнула на нём свой маленький мир. А он нашёл из него лазейку. Единственный, кто искал. - Что случилось? - спрашивает Джексон после недолгой тишины. - Или опять просто помолчим? Он слегка запыхался, и, кажется, слегка пьян. Так уж повелось - если они созваниваются, это значит что кто-то из них либо ошибся номером, либо догорает в пьяном угаре. Они проговаривают всё до последнего бакса на счёте, а потом долго молчат в мёртвый микрофон после сорвавшегося звонка. И не перезванивают, чтобы попрощаться. У Лидии на счету примерно два доллара и восемьдесят центов. Этого хватит на пару минут разговора с Лондоном. Или молчания с ним же. - Было бы просто прекрасно, если бы кто-нибудь объяснил мне самой, что происходит. - И я это должен понимать, как…? - М-м. Предположим, неоднозначность. Или “я не хочу об этом говорить”. Или “нет, ничего не случилось, а может быть, и да”. - Для этого ты мне и позвонила. Оторвала меня от отличного виски, чтобы сказать, что не хочешь говорить. Твоей самоуверенности нет предела. - И почему я не чувствую стыда, - шепчет она одними губами, но Джексон слышит. Смеётся. - Это “Чивас Ригал”. Дорогая штучка, которая ждёт меня за столиком прямо сейчас. Тебе должно быть стыдно. - Мы же говорим не о проститутках, не так ли? - Она ждёт меня за столиком, в моём стакане. В Лондоне щёлкает зажигалка. В Лондоне Уиттмор подкуривает сигарету и выдыхает дым. В Бейкон-Хиллз Лидия отталкивается ногой от земли. Качели тихо скрипят и раскачиваются вперёд-назад. - Значит, всё в порядке? - интересуется он без особого интереса. - Да. - Я так и знал, Мартин. Что остался единственным, кто согласится выслушивать твоё дерьмо, о котором ты сейчас молчишь. В три часа ночи. Он никогда не соглашался на это добровольно. И даже не запнулся, произнося время в Калифорнии. - Только я, - добавляет он. - Ну и, может быть, кто-то из этих твоих ушлёпков, - добавляет. - Разнояйцевые близняшки Макколински. Лидия не открывает глаз. Прижимается лбом к цепи и слушает, как Уиттмор приканчивает свою сигарету. Она может поклясться, что видит на экране его мобильного часы калифорнийского времени. Никак не научится жить в своём новом часовом поясе. Это так на него похоже. - По-моему, у меня проблемы, Джекс. Просто… небольшие внутренние проблемы. - Внутренние? Это как-то связано с венерологией, или типа этого? - По большей части с психозами. И Питером. Ты помнишь Питера. Джексон недолго молчит и тяжело выдыхает. - Тот хрен, который укусил тебя. Тот хрен, которого ты воскресила. Тот хрен, который подставил всех на заводе, когда вы чуть не убили меня. Нет, я не помню его, и не нужно мне напоминать. Лидия смеётся. Мышцы лица сводит. Она говорит что-то вроде - действительно, не нужно. Это такая чушь. А потом они молчат. Молчат ещё примерно сорок секунд, а потом связь обрывается. Два доллара и восемьдесят центов - не так уж и много. Но больше сейчас и не нужно. Больше никакого Лондона и приглушённых басов. Только задний двор, качели, глубокая ночь и возвращающиеся голоса. Лидия сухо сглатывает болезненную улыбку и колючий ком, который тяжело валится в желудок. - Он у меня в голове, - шепчет она в телефон. - Кажется, я схожу с ума, Джексон. Отключённый микрофон знает куда больше, чем собеседник. Так уж у них повелось. Но больше сейчас и не нужно. Больше - нет. Джексон не перезванивает.