Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Тамит была почти счастлива сейчас, как удовлетворенная хищница. Она слышала, конечно, о беременности Неферу-Ра, как и о ее страданиях – ей поведали об этом самые желанные уста. - У нее все время болит спина и голова, и она страдает от жары шему больше, чем все остальные, - мрачно сказал Аменемхет, лежа рядом и не глядя на нее. – Ей очень тяжело носить бремя, хотя еще только шестой месяц и ребенок вырос совсем мало. Тамит любовалась красотой его профиля и улыбалась – молодой человек этого не видел. - Она тебе жалуется? – мягко спросила женщина. - Нет, - ответил жрец. – Она никогда не жалуется, но кричит на слуг и бьет своих прислужниц. - Вот как? – оживилась Тамит. Ей ничуть не было жалко уродливую гордячку, только хотелось бы на все это посмотреть. Видя, как Аменемхет сочувствует жене, Тамит притянула его ближе и обняла, нежно целуя в висок. Он вздрогнул, потом обнял ее, а через мгновение на его красивом лице появилась улыбка. - Ты одна жалеешь меня, - прошептал он. – Только рядом с тобой я успокаиваюсь… Тамит закрыла глаза, лежа на его груди, и подумала, что нет лучшего наслаждения, чем месть. Этот молодой человек даже не подозревал, что она никогда не переставала помнить своего замученного мужа. В своем высокомерии он вообразил, что чувства низших не так сильны, как чувства господ, и не могут длиться долго… и не имеют такого значения… Он вообразил, что, отдавшись ему, Тамит его полюбила просто потому, что он господин и иначе нельзя. Какой глупец! - Я устал, - пожаловался Аменемхет. – О, как жаль, что нельзя ничего изменить! Он повернулся к ней и обнял, прижав к себе до боли; сильные мышцы были сведены страданием. Он сейчас вовсе не думал ни о каких жертвах своего отца, ни о том, что Тамит – такая жертва; ему просто нужно было обнимать ее. Как же просты все мужчины, даже самые умные… - А что бы ты хотел изменить? – мягко спросила Тамит, проводя рукой по его голове. От прикосновения к чувствительной коже молодой человек вздрогнул. Потом вдруг встал. - Я бы хотел изменить все, и все – запрещено, - коротко, зло бросил молодой жрец через плечо, и быстро убежал в темноту. Тамит едва успела увидеть, как он взбирается на стену. Это опасное путешествие стало для него таким привычным, что он проделывал его очень быстро и почти без страха. Изменить все, улыбаясь, прошептала Тамит. Она понимала все, что недосказал ее любовник. Аменемхет хотел бы освободиться и от жены, и от отца, а может – и от ребенка, которого носила жена… Конечно, все это запрещено и очень грешно… Тамит тихо засмеялась. Боги выполняют и грешные желания, если они очень сильны… Неферу-Ра действительно страдала. Но она не соглашалась, чтобы ее освободили от жреческих обязанностей, пока не потеряла сознание прямо в храме, в один особенно жаркий день. Ее перенесли со двора в тень, сбрызнули водой; прибежавший храмовый врач, прижавшись ухом к плоской груди больной, услышал частое испуганное биение сердца, на лице Неферу-Ра выступил пот… но она долго не приходила в себя. Когда жрица очнулась, она тут же попыталась сесть, и ее тут же стошнило. Неферу-Ра закричала и забилась в судорогах среди ошеломленной тишины, увидев, как она осквернила храм – несчастную подняли на руки и унесли. На носилках ее доставили домой, и с этих пор строго запретили возвращаться к прежним обязанностям, пока она не родит и не выкормит ребенка. Неферу-Ра плакала и сопротивлялась, и ее снова тошнило – тогда пришел великий ясновидец и сам приказал ей оставаться дома. Он с уважением и состраданием смотрел на некрасивую, но такую преданную служительницу бога; с сокрушением Неб-Амон понимал, что никто в доме, кроме него, не ценит такого рвения. Даже сын не таков, хотя больше всех домашних похож на него. С этих пор Неферу-Ра оставалась дома – и распространяла свои терзания на весь дом. Она никак не могла забыть о том, какую скверность сделала в храме, о том, что оказалась слишком слаба для служения… она не могла думать и о ребенке. Эта женщина понимала, что ущербна как женщина, и очень страдала, оказавшись ущемленной в том, что составляло смысл ее жизни. Ее тихо жалели – она приходила в ярость, обнаруживая это; тогда ее тихо ненавидели. Неферу-Ра мучилась сама и мучила всех, с каждым днем со все большим отвращением взирая на свое отражение: отекшее лицо, отяжелевшие веки... как у последней ленивицы, а не жрицы! Живот начал выпирать очень быстро, и еще на шестом месяце Неферу-Ра раздулась. Однажды, взглянув в зеркало, она приказала убрать его и больше ей не давать. Неферу-Ра стала беспричинно гневаться на своего красивого мужа, и еще больше – на его красивую юную сестру, которая была ее ровесницей, но имела все то, чем жрица была обделена. Теперь, когда у Неферу-Ра вырвали сердце – жреческое служение – ей нечего было противопоставить таким совершенным людям. Даже то, что брат и сестра похудели от жалости, глядя на ее страдания, не уменьшило их достоинств. Как Неферу-Ра ненавидела то, что ее так унижает! Эту беременность!.. Она охотно вытолкнула бы из себя ребенка раньше, чем положено, если бы только могла; но ее бремя только увеличивалось. Неферу-Ра не знала, чего опасался врач, который часто осматривал ее и, скупо улыбаясь, скупо говорил, что с ней все хорошо. Угрюмая Неферу-Ра почти не слушала; она не знала, что врачам приходится лгать, и не задумывалась об этом… Уну боялся, что роды будут очень трудными. Неферу-Ра была так сложена, что ей лучше было бы не иметь детей совсем – но, конечно, врач не осмелился бы это сказать своему господину, ожидавшему наследника от такой благочестивой женщины. Неферу-Ра, несмотря на все свои душевные и телесные страдания, доносила и даже переносила бремя - роды наступили позже, чем ожидалось. Это было страшно. Меритамон, хотя жалела Неферу-Ра, убежала через час после того, как начались ее стоны и крики – а жрица терпела молча сколько могла. Хмурый печальный врач и суровая Мерит-Хатхор не оставляли страдалицу ни на минуту, почтительно, но безрадостно ободряя ее – слишком велик был страх несчастного исхода. Служанок с трудом заставили помогать: они все боялись Неферу-Ра, и особенно сейчас, боялись ее и того, что с ней происходило. Аменемхет тоже не оставлял жену – но даже он сидел за дверью, не выдержав того, что с нею сделал. Иногда молодой жрец заходил к ней и спрашивал врача, как продвигаются роды; пытался ободрить жену, касаясь руки или целуя в холодный мокрый лоб… Неферу-Ра не сознавала его присутствия и отвечала только очередным криком. Врач, почти такой же измученный, как она, постаревший за эти часы, пытался помочь ей, осторожно надавливая на живот, но только увеличил ее страдания; когда Уну в конце концов забеспокоился, что ребенок неправильно лежит, и попытался нащупать его, жрица так неожиданно и сильно ударила его, что чуть не покалечила. Больше никто не вмешивался. Неферу-Ра только вставили между зубов деревяшку, чтобы она не прокусила язык, и предоставили ей трудиться самой. Кажется, все почувствовали облегчение – когда она перестала кричать. Когда прошли сутки, у врача и его помощников кончилась даже жалость к ней – осталось только страдание и огромная усталость. Ничего не менялось – Неферу-Ра все так же мычала, сжимая зубами кляп, корчилась и металась: существо, с самого появления в этом доме мучившееся само и мучившее других. Когда врач в очередной раз вынул из ее рта деревяшку, чтобы она сплюнула и, если может, сказала, как себя чувствует, она ответила только стоном. На крик сил уже не осталось. Через двенадцать часов Неферу-Ра умерла, разрешившись от бремени мертвым ребенком – девочкой. Ошеломленный, оглушенный Аменемхет разглаживал окровавленные простыни, не имея сил, чтобы посмотреть в лицо женщины, которую он убил. В углу рыдали ее прислужницы – больше не от горя, а от ужаса. Мерит-Хатхор, на лице которой привычная суровость смешалась со страданием и усталостью, приглушенным голосом отдавала приказания слугам. Скорчившийся у ложа Аменемхет коротко зарыдал и тут же оборвал себя. Он неуклюже поднялся с колен, поцеловал обвисшую руку своей мертвой мучительницы, потом прижался к губами к ее бритому лбу. Он закрыл ей глаза – никто до него не решился это сделать. - Простишь ли ты меня?.. Простят ли меня боги?.. – прошептал жрец. Он вытер глаза, потом сжал губы и выпрямился. Больше он не заплачет, он должен до конца выполнить свой долг по отношению к жене. Аменемхет поглядел в лицо врачу и вдруг страдальчески улыбнулся. Дом начал наполнять плач по покойной – и облегчение. Он знал, что в трауре по Неферу-Ра облегчения будет больше… - Я убил ее, - сказал Аменемхет своей женщине, когда пришел к ней. Он пришел к ней, хотя знал, что именно за этот грех его семью боги так тяжко наказывают. Тамит крепко обняла его, успокаивая возлюбленного ласками. Он прижимался к ней как к своей последней опоре… подгнившей опоре. - Что ты говоришь, мой возлюбленный господин. Так было предопределено, - шептала Тамит именно то, что он жаждал услышать и чему жаждал верить. – Разве ты хотел смерти госпожи Неферу-Ра? - Да, хотел, - перебил ее Аменемхет. Он вырвался из ласковых объятий и с яростью уставился в лицо любовницы; губы скривила та же страдальческая улыбка. – Хотел… и ты хотела. Мы оба убийцы. Тамит зло засмеялась. - Разве я богиня, чтобы решать, кому умереть в родах? А ты – разве ты бог, чтобы решать, когда твой жене зачать? - Мы прокляты, - прошептал Аменемхет. Плечи его опустились, гнев на лице сменила усталость. Как он устал. Как нуждался в любви. Тамит дала ему то, что он хотел – снова обняла и позволила прижаться к себе, как к матери. Он мог бы быть ее сыном… женщина чуть не засмеялась, осознав это. Если бы ей много лет назад повезло с его отцом. - Мы прокляты, - шепотом повторил Аменемхет. Но желание самобичевания у него начало проходить уже сейчас, в объятиях женщины, которая была намного лучше Неферу-Ра. Эта женщина была с ним. Муки и вина Аменемхета сменялись облегчением. А на лице Тамит, смотревшей молодому человеку через плечо, была презрительная улыбка. Она знала все, что он чувствует и почему.