Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Ребенка назвали Анх-Осирис – "жизнь Осириса". Так решил второй пророк Амона, по-настоящему светлый человек, которого Меритамон всем сердцем полюбила… вместо отца. Любить Менкауптаха как мужа у нее не получалось, хотя она и старалась. Он не дотягивал до ее любви, и, кажется, понимал это и сам. Он был недостаточно смел. Он был недостаточно умен. Он не был и вполовину так красив и силен, как брат, рядом с которым она выросла... и не был и вполовину так решителен и хорош собой, как Хепри… Трогательное благочестие и преданность Менкауптаха заставляли Меритамон чувствовать себя виноватой за то, что она не может его любить. Но еще менее она могла любить его сейчас, когда этот человек ничем не сумел помочь ей в обрушившихся на семью испытаниях. Меритамон было очень страшно, ее ужаснуло молчание брата после того, как его известили о рождении племянника. Хотя Менкауптах совершил очередную глупость, последствия ее говорили о многом. Что произошло в доме Неб-Амона? Неужели Меритамон действительно убила Тамит? Меритамон сейчас не решалась даже выходить из дома – не решалась бросать свое дитя ни на минуту, хотя в доме мужа не было недостатка в заботливых руках и внимательных глазах. Сестры Менкауптаха, не очень миловидные, но добрые девушки тринадцати и пятнадцати лет, охотно возились с малышом. Бекетамон и Анхесенамон*… их даже звали похоже на Меритамон, в честь их общего бога… Они любили выносить Анх-Осириса в сад и играть с ним, когда мать была занята; но заметив это, Меритамон ужаснулась. Она чуть не ударилась в слезы и отобрала ребенка у обиженных девушек, едва удержавшись от того, чтобы запретить им касаться сына. Анхесенамон побежала жаловаться… не к отцу и не к брату, а к врачу. Девушка говорила, что выносила мальчика на воздух для его пользы. Уну пришел – старик, который всегда все понимал… Меритамон вдруг испугалась, что может лишиться его и его мудрости. Врач похвалил молодой матери Анхесенамон, которая стояла рядом, но похвалил неохотно: Уну охотнее запретил бы всякие прогулки без материнского присмотра, потому что прекрасно понимал, чего им следует бояться. Но ему, как и его госпоже, очень не хотелось посвящать девушек в грязную и опасную семейную тайну. - Ты боишься за сына, госпожа? – спросил он Меритамон. Она кивнула с раздражением. - Глупые слова! Меритамон вдруг расплакалась – она могла себе позволить не лгать только с этим человеком… - Мне так и кажется… Мне так и кажется, будто эта женщина повсюду! Врач покачал головой. - Ты преувеличиваешь… Я думаю, что сейчас она неопасна. "Как бы я хотел узнать, что ты убила ее, дорогая госпожа, - подумал старик. – Но, увы, не верю в это. Мне иногда кажется, будто у этой мерзкой женщины не одна жизнь, а несколько". - А вдруг она мертва? – спросила Меритамон. - Я хотел бы надеяться на это, но думаю, что она выжила, - ответил Уну. – Однако, вероятно, серьезно пострадала. Врач больше не пытался смягчить для госпожи истину, а та этого и не требовала… Меритамон с волнением и смутным торжеством смотрела на своего старого друга, а потом вдруг улыбнулась ему. О ребенке соперницы она не спросила. - Следует попытаться разведать, что случилось, - сказал Уну. Меритамон кивнула. - Я надеюсь, что ее ребенок жив… Глаза ее заблестели, словно предвещая слезы. - Правда надеешься? – спросил Уну. Меритамон мотнула головой, и слезы пролились. Она всхлипнула. - Я ничуть не лучше брата – я хотела бы, чтобы этот ребенок умер… Я не хочу, чтобы у этой женщины были дети от Аменемхета, я не хочу, чтобы она привязывала его к себе… чтобы она портила нашу кровь… оскорбляла мать!.. Уну обнял госпожу, и она стала всхлипывать в его худое плечо. Но не раскаивалась. Она по-прежнему хотела, чтобы ребенок этой женщины и сама эта женщина умерли. И Уну был рад. Это был случай, когда нечестивые мысли были лучше благочестивых. Меритамон достойная дочь великого ясновидца, она не унизила его памяти всепрощением или чрезмерной мягкостью к подлому врагу. - Может быть, сказать второму пророку Амона? – спросил врач. Меритамон мотнула головой. Она прижала к себе ребенка, покачивая его, потом ушла, что-то напевая сыну. Сейчас ее заботило только одно – как бы подольше уберечь Анх-Осириса от брата и его любовницы. Когда-то Меритамон призывала своего врача к решительным действиям, но это было до рождения сына… Уну направился к господину дома. - Господин Менкауптах извещал сына великого ясновидца о нашей радости, - сказал врач, сделав озабоченный и печальный вид, для чего, впрочем, не потребовалось никаких усилий. – Но господин Аменемхет молчит. Может быть, что-нибудь случилось? - В самом деле, - сказал второй хему нечер. – Благодарю тебя за напоминание. Я пошлю к нему… - Это уже было сделано, и господин Аменемхет не ответил, - мягко прервал господина врач. – Если мне будет позволено дать совет… Жрец кивнул. - Следует навестить господина Аменемхета всем вместе, - сказал Уну. – Тебе, господин, твоему сыну и госпоже Меритамон… Показать ее брату племянника… "Ребенок в большой опасности, - подумал Уну. – Но его придется взять с собой – Меритамон не спустит с него глаз, и я буду рядом. Может быть, Аменемхет испугается или устыдится… хотя бы немного…" - Ты хорошо сказал, - с улыбкой ответил господин дома. – Я так и сделаю. Уну поклонился и удалился. "Аменемхет не хотел убивать отца – его вынудила эта гадина, - думал он. – Хотя это не снимает с него вины и не облегчает ее. Бедный юноша. Может быть, он отравил верховного жреца из жалости…" Но это снимает с него вины и не облегчает ее. Если откроется преступление Аменемхета, он будет жестоко казнен – заслуженно. Уну был на стороне будущих обличителей своего молодого господина. Если кто-то и простит его, это будет не паства Неб-Амона и не его преданный лекарь. Люди не прощают таких преступлений, только боги… но едва ли… Уну не донесет на Аменемхета – это против последней воли великого Неб-Амона… Но Уну не помешает доносчикам и судьям. Врач ожидал, что госпожу придется долго уговаривать – хотя ей могли просто приказать; однако господин дома не любил проявлять строгость. Но Меритамон на удивление быстро согласилась. Она сама понесла сына, не доверяя никому, даже То – мальчика везли в носилках, где сидела Меритамон со своим врачом, ставшим ее ближайшим другом. С мужем у нее никогда не было такой близости. К счастью, Уну был слишком стар, чтобы такая дружба могла вызвать чье-нибудь осуждение. Меритамон, не обращая ни на что другое внимания, улыбалась Анх-Осирису: ему как раз исполнилось две недели. Это был хорошенький, крепкий на вид мальчик, который с рождения еще ничем не болел – врач думал с облегчением, что в нем течет кровь деда, отличавшегося завидным здоровьем. Только бы Анх-Осирис, к своим достоинствам, не унаследовал еще и пороки Аменемхета… - Госпожа, - негромко позвал врач. Меритамон досадливо подняла голову. - Что? - Не теряй бдительности, - сказал Уну. – Ты помнишь, куда мы едем? Меритамон открыла рот, потом сдвинула брови, большие черные глаза грозно блеснули. - Моего сына могут убить только вместе со мной, Уну. "Это не так трудно, как ты думаешь, - подумал врач. – Аменемхет переродился – кажется, никто этого вполне не понимает, кроме меня". *** Дом Неб-Амона встретил их молчанием, точно они приехали в город мертвых, а не к своему ближайшему родственнику. Второй пророк Амона почуял неладное и, велев своей семье ждать, первым направился в дом. Меритамон испуганно взглянула на врача, но тот покачал головой. Ее свекор неприкосновенен даже для такого существа, каким стал Аменемхет. Жрец отсутствовал довольно долго – или, может, так показалось Меритамон. От волнения, которое испытывала мать, даже ребенок на ее руках расплакался. Наконец свекор вышел из дома в сопровождении Аменемхета. Меритамон едва сдержала крик ужаса – этот молодой, открытый всем, полный здоровья человек превратился в пожилого мрачного преступника, державшего глаза опущенными. Нет, показалось, конечно. Аменемхет был по-прежнему молод и необычайно хорош собою, но теперь все эти достоинства облеклись тенью его преступления. - Привет тебе, сестра, - сказал он, взглянув на Меритамон; и вдруг, на краткий миг, от этого взгляда Меритамон почувствовала, что стала еще хуже брата. Что она сделала? Неужели Тамит мертва? - Проходите, - сказал хозяин, не обратившись больше ни к кому в отдельности. Он повернулся и пошел впереди, опустив голову. И Меритамон было невыносимо жалко этого лучшего из известных ей людей, который погиб так быстро и так… нелепо. Кто бы мог поверить, что Аменемхет отдастся всей душой женщине старше себя вдвое, преступнице и вдове преступника низкого происхождения?.. "Я убила ее. Я убила ее. О Амон, я не вынесу, если это окажется так". Меритамон, прижимая к себе плачущего сына, шла за братом, точно на судилище. Она как будто готовилась принять наказание за то, что совершила. Как невыносимо. Как страшно! Они с Аменемхетом далеко опередили остальных – так, что оказались в коридоре вдвоем. Втроем, считая маленького Анх-Осириса… И тут Аменемхет обернулся к сестре и шепотом сказал: - Ты умрешь за это – клянусь тебе. Бедная молодая женщина шагнула назад, держа перед собою сына, как последнюю защиту. Она не успела ничего сказать, потому что подоспел врач, а потом ее свекор. - Что? – когда никто не смотрел, шепнул Уну, кладя ей руку на плечо. – Что он сказал, госпожа? Меритамон покачала головой и заплакала, готовая сбежать отсюда куда глаза глядят. Она беспомощно огляделась, а потом вдруг вспомнила, что обещала больше не плакать, и до боли прикусила губу. Сглотнула остатки слез и улыбнулась своему врачу. - Ты проведешь нас в дом, брат? – очень звонко спросила Меритамон. * "Служанка Амона" и "живущая для Амона". Прославленное имя Анхесенамон принадлежало дочери Эхнатона (Аменхотепа IV), и было в несколько искаженном, но узнаваемом виде употреблено в фильме "Мумия", откуда я почерпнула и вдохновение, и образы главных героев (Неб-Амона, впоследствии – Аменемхета, а также Тамит). Аменемхет – это молодой Имхотеп, разумеется, а Неб-Амон – тот же герой, но зрелый и в более счастливых обстоятельствах.