«Запах осени»

      Тяжелые, громкие басы музыки, вполне привычно врываясь в сознание, бьют по ушным перепонкам. Волна адреналина накрывает с головой, струится внутри, горячим потоком разливаясь по венам. Небольшую, темную сцену быстро, всю целиком заполняя собой, окутывает искусственный, удушливый дым. Глаза щурятся, ещё не успевшие толком свыкнуться со слишком ярким светом софитов, а пальцы уже сами уверенно ведут медиатором по туго натянутым струнам некогда чужой для него бас-гитары. Для него многое, что было в его жизни когда-то чужим, незнакомым и совершенно ему несвойственным, стало с недавнего времени нормальным, обычным, а изредка даже казалось чудовищно важным. Он почти привык и уже перестал удивляться. На это просто не было времени. Почти каждый день одни города сменялись другими. Менялись впечатления, эмоции, люди... Целые толпы людей каждый вечер взрывались громкими криками из зала, при этом жадно ловили каждый мимолетный взгляд или случайное движение. Они кричали, что любят. Кричали, что им нравится. Купали в овациях... И это было чертовски приятно.       Но иногда за кулисами, когда он был уже скрыт от чужих глаз, и ему не нужно было больше играть и сдерживать чувства, сразу приходила такая усталость, что казалось даже - болела кожа и темнело в глазах. Хотелось забиться в самый дальний и пыльный угол, который только можно найти, и больше никогда и никого не видеть, не слышать... Прожитые в безумном ритме дни проносились перед глазами быстрым калейдоскопом и рассыпались на мелкие кусочки, как обрывки старой кинопленки. Порою ему казалось, что он попал на безумную, быструю карусель, которую нельзя остановить и невозможно сойти... Попытаешься и расшибешься насмерть. Возможно... Скорее всего... Поэтому он цеплялся до судорог и тихих истерик за эту "карусель" своей новой жизни, изо всех сил стараясь не сорваться. Пытался удержаться на почти невидимом краю черты, за гранью которой назад возврата не будет. И у него это пока что вполне получалось, хотя и с переменным успехом...

***

      Ткань чёрной рубашки с дурацкими красными вставками неприятно липнет к горячей, влажной коже. Уставшие пальцы ноют от долгой игры. Хочется как можно скорее сорвать с себя всю одежду и подставить слишком уставшее тело под прохладные, колючие струйки воды, чтобы хоть немного смыть с себя всю эту усталость и дрожащую слабость. Но вместо этого он крепко прижат к такому же утомленному и жаркому телу. Ухо обдает чужим прерывистым, горячим дыханием. Влажные губы скользят по виску, скуле, щеке... Очень медленно, неторопливо... Словно хотят трепетно исследовать, запомнить, выучить наизусть отдающую жаром гладкую кожу. Все ниже и ниже, миллиметр за миллиметром, боясь пропустить хоть самый малый участок... Пока не доходят до чуть приоткрытого, словно в немом крике, такого манящего, прекрасного рта.       - Не надо, Адам, - судорожно выдыхает Томми, успев увернуться от неизбежного поцелуя.       - Почему?.. В закутке, где они стоят, слишком темно и совсем не видно эмоций, что Адам сейчас должно быть испытывает, но в его голосе слышно слишком явное разочарование.       - Не надо, - повторяет гитарист. - Ничего не будет, - мягко отстранив мужчину, он выходит в коридор, и на миг заслонившись рукой от слишком яркого после тьмы света, быстро уходит прочь. Скажи ему в тот момент кто-нибудь, как он не прав и очень скоро сам в этом убедится, он рассмеялся бы без стеснения тому прямо в лицо.

***

      - Это какое-то сумасшедшее лето.., - еле слышно прошептал Томми, беспрестанно облизывая свои невозможные, распухшие от поцелуев и укусов, красивые губы. Закрыв глаза, он лежал на груди Адама, которая то вздымалась, то опускалась от его слишком частых вдохов-выдохов, пытаясь и сам восстановить сбитое в слишком громких криках и стонах дыхание. Его тонкие пальцы уверенно гладили любимое тело, выводили замысловатые узоры. Он словно хотел оставить всюду свой невидимый след или метку – «мой». Солнце медленно уплывало за горизонт, освещая мягким, медового оттенка светом их гостиничный номер. Ласкало увлажненную от недавней страсти гладкую, нежную кожу. Путалось в их светлых и темных прядях мокрых волос, играло разноцветными, яркими бликами под их прикрытыми веками.       - Томми, Томми, Томми.., - вздохнул в ответ Адам, заботливо промокнув краешком смятой простыни бисеринки пота с его выбритого виска. - Иногда я думаю, что мне все это снится. Снится это лето. Эти наши гастроли. И ты тоже только лишь снишься. Если бы ты только знал, как я боюсь порою проснуться... Приподнявшись и подставив под голову руку, Томми, сощурившись, смотрит ему прямо в глаза, на дне которых видится небо, и лукаво усмехается:       - Зря. По крайней мере, я точно не плод твоих сладких фантазий. Вот он я, Адам. Я здесь, я реальный, живой и... Я полностью твой. Последняя фраза срывается с языка сама по себе, против воли. Он в ней совсем не уверен... Ему хочется об этом сказать... Но небесные глаза смотрят на него и светятся слишком влюбленно и ярко. Уж лучше смолчать, чем увидеть в них черную боль и горечь разочарования.

***

      - Мне осточертела эта твоя дурацкая, вишнёвая помада, - ворчит Адам, наблюдая, как Томми, сидя перед зеркалом, смывает свой неизменный вампирский мейк-ап. Маленький белоснежный кружок ватного диска в его руке, после того как он им проводит по прикрытому глазу, становится грязно черным и безжалостно отправляется к ещё нескольким точно таким же кружочкам, что небольшой горкой расположились на столе перед ним.       - Я знаю. Ты не можешь меня целовать, поэтому тебе и не нравится, - усмехается гитарист, проведя чистой, влажной салфеткой по своим губам, стирая с них вышеупомянутую помаду. От салфетки на губах и почему-то на языке остаётся горький, неприятный привкус крема, которым она пропитана. Дурацкая привычка облизывать губы... Скривившись и вытерев тыльной стороной ладони рот, Томми встаёт и начинает снимать концертный костюм.       - Детка, что же ты делаешь? Я ж не железный.., - стонет Адам, подходя к нему сзади и укладывая свои руки ему плечи.       - Адам перестань, нас все ждут, - осаживает его пыл гитарист и, отстранившись, вручает ему бутылек с кремом. - Если хочешь, можешь тоже смыть свой "боевой" раскрас и переодеться. Я тебя подожду, - с этими словами Томми забирается с ногами в кресло и утыкается в свой разлюбимый айфон. Адам только качает головой и, заняв его недавнее место перед зеркалом, принимается приводить себя в порядок. Что-то странное происходит между ними в последнее время. Что-то не так. Но только вот - что? Понять причину ему все никак не удается, как он не старается...

***

      - Томми, что все это значит? - Адам смотрел на него укоризненно и даже, в некоторой степени, испуганно. Они стояли друг против друга в номере очередного отеля практически в абсолютной темноте. Только фонари где-то там, за окном, давали слабый свет и возможность передвигаться по комнате не натыкаясь на мебель. Буквально полчаса назад Адам буквально стащил с Томми какую-то размалеванную девицу. А после этого молча поднял и потащил за собой в отель мало что соображающее от алкогольного дурмана тело своего гитариста. Он с такой силой вцепился в его запястье, что наверняка там потом останутся синяки. Томми не сопротивлялся и послушно следовал за ним. А теперь вот стоял перед ним, опустив голову как провинившейся школьник, и упрямо молчал.       - Томми, ну ответь же хоть что-нибудь. - Адам берет его ладонь в свои руки и легонько сжимает. Неожиданно Томми чуть ли не бросается ему на грудь и, крепко прижавшись к нему, тихонько то ли всхлипывает, то ли вздыхает.       - Эй, ну чего ты? Что случилось? - Адам, успокаивая, ласково погладил его по плечу.       - Адам, я не знаю, не понимаю, что происходит. Мне страшно, понимаешь?.. - сдавленно простонал Томми, ещё сильнее прижимаясь к нему       - Страшно? Почему? Да, объясни ты мне толком!..       - Я боюсь... Боюсь потерять тебя! Мы же не вечность будем разъезжать по гастролям. Все когда-нибудь закончится и мы вернёмся домой... А что дальше, Адам? Что с нами будет дальше... в той "нормальной" жизни? Ты можешь мне сейчас сказать, что нас там ожидает? - Томми поднял голову и заглянул Адаму в глаза. - Вот и я даже представлять не хочу. Адам отвел глаза от этого проницательного взгляда и вздохнул. Он не знает что на такое ответить - не готов к этому прямо сейчас. Он и сам упорно гнал эти мысли как можно дальше, стараясь не думать, не переживать... Потом... Все потом. Сейчас они вместе и им так хорошо. Так зачем же зря себя мучить? Уткнувшись в мягкие, пахнущие хвоей и сигаретным дымом волосы Томми, он тихо сказал:       - Все непременно будет хорошо.

***

      Он стоял прислонившись к плечу Адама, и наблюдал за кружением на ветру уже окрасившихся слегка в желтый цвет осенних листьев. Воздух уже не такой тёплый - он пропитан прохладой и свежестью, но все же не настолько, чтобы кутаться в шарф или надевать тёплую куртку. Пахло цветами. Странно... осенью не пахнет цветами... Осенью пахнет увяданием: пожухлой травой, тленом опавших листьев и дождем. Видимо, это сладкий запах кондиционера от кофты Адама. И ему нравится такое сочетание. Необычно... Глубоко вдохнув свежий воздух с примесью цветочного аромата, он почувствовал, как от него расправляются легкие, и становится чуть легче дышать.       - Уже осенью пахнет, чувствуешь?       - Чувствую. Адам улыбнулся и зажмурил глаза, подставляя лицо ярким, солнечным лучам. Томми засмеялся и, обняв его плечи, чуть приподнявшись, мягко, но напористо поцеловал. Он искренне надеялся, что с балкона номера они не особо были заметны возможным свидетелям.       - А, ты осмелел, - Адам потерся щекой о его руку, и Томми с возгласом возмущения её отдернул.       - Ну! Колется же...       - Что-то пару секунд назад ты этого не замечал.       - А, я вообще переменчивый, - хмыкнул гитарист.       - Надеюсь, ко мне это не относится? - тут же шутливо нахмурился Адам, но заметно при этом подобрался и даже как-будто напрягся.       - Нет... Конечно же нет, - задумчиво протянул Томми. И подняв на него свои тёплые, миндальные глаза, очень серьёзно сказал:       - Запомни раз и навсегда - я тебя не оставлю. Чтобы не случилось. Адам завел ему за ухо упавшую на глаза, легкую прядь и еле заметно кивнул:       - А, ничего и не случится. Потому что я тоже... Я ведь тоже никогда тебя не оставлю. И Томми ему верил. Он хотел ему доверять, но почему-то пришедшая осень навевала тревогу и вгоняла в бессонницу. А от тоски все чаще подкрадывающейся к нему по ночам, щемило в груди и становилось холодно. И он, пытаясь согреться, как можно сильней прижимался к спящему рядом, любимому человеку. И только, согревшись от родного тепла его ласковых рук, он утешался и наконец засыпал. Тоска уходила, сменившись спокойствием, и снились красивые, яркие сны. А тихий ласковый голос, нашептывал даже во сне:       - Я никогда тебя не оставлю.