Конфетти

1. Во рту устроили общественный туалет все кошки окрестных помоек. На столе, как на зло, остатки выдохшегося пива и теплая, не менее выдохшаяся минералка. Хотелось просто умереть. Просто умереть. Адски болела голова, веки подниматься отказывались, хотелось аки Вий сказать замогильным голосом: «Поднимите мне веки!!» А кто во всем виноват? Мир! Кто виноват в том, что мучительно хотелось? Хотелось и еще раз хотелось. Весь вечер, всю ночь. До мучительных стонов, до ледяного душа среди ночи, до блюза на подоконнике, пополам с кошачьим концертом под окном. Хорошо, что отец спал. Хорошо, что любезная маман ушла в очередной загул. Хорошо… Хорошо, что ОН сбежал. Потому что невыносимо было видеть собственное отражение в зеркале, лицо, искаженное тем самым, что высокопарно зовут желанием, больные глаза… дрожащие руки, искусанные губы. Макс ненавидел себя. Искалеченную ногу. И больное воображение. Дурацкую манеру все сводить к шутке. И то, что его не воспринимают всерьез. Макс ненавидел себя за то, что отпустил. За то, что не сумел удержать и за то, что даже спустя ночь и душ, попойку и кофе – он все еще чувствовал. Руки Мира, губы Мира. И пугающее странное понимание сродни откровению. Мир – парень. Мир – ПАРЕНЬ! Его объятия – мужские. Его поцелуи… Его ласки… Его тело – не нежные девчачьи округлости. Но то, как перекатывались под кожей крепкие мускулы, свивались, сплетались змеями – это было прекрасно!.. …Блядь, в душ, Соколовский, в душ!.. Футболка с длинным рукавом, клетчатая рубашка, потертые старенькие джинсы, кроссовки. Его никто не назовет «золотым» мальчиком, маленьким принцем. Его отец – король-солнце, а он – так, гадкий утенок. Только машина не вписывается в образ оборванца. По идее, надо было выклянчить у кого-нибудь стаааренький «горбатый» и вперед. Паяц – он везде паяц. А иначе как клоуном его не называют. Макс пристегнулся, развернулся, бросил на заднее сидение сумку. И замер. Мир… забыл свои вещи у него в машине. Он так спешил смыться с глаз долой и сердца вон, что совершенно позабыл о собственных манатках. Значит, нужно будет заехать в студию и… что, собственно, «и»? Мир совершенно однозначно показал, что видеть его не желает. Просто сбежал. Испугался. Его или себя? Хотя какая, в сущности, разница, если сбежал? Смылся, удрал, сделал ноги. Пятками сверкал так, что пыль столбом вилась, и майка за плечами хлопала. Макс скрестил руки на руле и уткнулся в них лицом. Идиот… какой же он идиот… И не лечится. Надо ехать, иначе опоздает. Взревел мотор и автомобиль сорвался с места, сыпанув гравий веером из-под колес. Красиво, но глупо. Благодарный зритель его вне зоны досягаемости. И пусть. Все-будет-хорошо. Он не раз и не два стоял на сцене. Сцена – вот его жизнь. Настоящая жизнь, при свете рамп, под сотнями взглядов. Жизнь, в которой никогда не будет Мира. Жизнь, в которую так боится заглянуть отец. Жизнь, которую ненавидит его мать. Макс тряхнул головой и включил радио. Минута классики на «Ретро-ФМ». Берлиоз. Красивая и тяжелая вещь. Симфония «Фантастик», кажется. Очень в тему. Как всегда, впрочем. Минута рекламы. Анонс фильмов, идущих в кинотеатре, реклама ночного клуба… Снова музыка. Он не прислушивался, пока… Удивительно знакомый голос не мазнул кисточкой по нервам. Макс сделал погромче и разочарованно взвыл. Песня закончилась, а он даже не успел развеять свои догадки, но голос ди-джея бодро проблеял: – Это была группа «БиС», дорогие друзья, герои хит-парадов почти двадцатилетней давности… Их песня «Кораблики» продержалась на вершине топовых двадцаток ведущих радиостанций страны более десяти недель, это было большим достижением для молодых и по возрасту и по опыту участников группы… Ну, а теперь, в продолжение нашего музыкального часа, мы… Дальше он слушать не стал. Группа «БИС», значит? Голос одного из солистов до чертиков напоминает отцовский. Из той старой записи «Ночного неона». Любопытно, а отец всегда пел сольно, или начинал в какой-нибудь группе, как дед в свое время? Макс вырубил радио, мягко толкнул в магнитолу диск и выбрал нужный трек. Наверное, это странно, быть фанатом собственного отца, давно ушедшего со сцены и посвятившего собственную жизнь шоу-бизнесу и ШОУ. Но в детстве его успокаивал именно голос отца и засыпал он не под колыбельные, а под его записи, под его музыку и песни. - Манит нас с тобой ночной неон, И цветомузыки мир нам дарит новый хит… Мы с тобой забудем обо всем, И наша ночь улетит в неона яркий миг… Он привык подпевать, то тише, то громче, лихо разворачиваясь, стараясь успеть проскочить до того, как на светофоре загорится красный. Ускоряясь, томно протягивая некоторые фразы, играя голосом, как мог, как любил. Он отбивал пальцами такт на руле, чувствуя, что если только остановится, если прекратит петь – попросту свалится и уснет, здесь же, на дозволенной сотне километров в час. Макс почти не помнил, как добрался до здания театра, как парковался, как на автомате выбирался из машины. Сознание включилось только, когда ему указали в какой стороне зал, где как раз сейчас прогоняет какие-то сцены Проханов. - Проходите, не задерживайтесь, - подтолкнул его к двери кто-то там, и Макс, решившись, почти ворвался в зал. Театр… Здесь все совсем иначе. Здесь особая атмосфера, даже воздух другой. Не такой как в кинотеатре или концертном зале. Немного пахнет пылью занавес, под пальцами мягко скользит плюш обивки кресел, звук шагов приглушает ковролин, а на сцене разворачивается таинство. Лицедейство. Макс медленно подошел к первому ряду и замер, наблюдая за монологом. А потом улыбнулся. Некто бледный и трепетный читал Гамлета. Встав в пафосную позу, восклицал: - Офелия? - В твоих молитвах, нимфа, Да вспомнятся мои грехи. - Хорошо. Спасибо, Андрей. Я хотел бы обсудить с вами вашего… Гамлета. О, вы явились, молодой человек… Прекрасно, тогда удивите меня. Начнем с классики? Макс бросил короткий взгляд на сидящего в самом крайнем кресле старика, и молча поднялся на сцену, чудом разминувшись с бледным вьюношем, спускавшимся в зал, трагично вздернув подбородок. И вдруг все стало таким глупым и смешным… И переживания, и трагедии и даже эта вот мечта: попасть в театр, жить на сцене, что Макс, не долго думая, выдал, медленно шагая по самому краю: - «Гамлет, или феномен датского кацапизма». Действующие лица: Гамлет - датский кацап, Маргарита - мать Гамлета, Призрак - страшное чудо, старательно прикрытое простыней, замызганной в дерьме и крови, Клавдий - сладострастный дядя принца, Зигмунд Фрейд - известный психиатр… - говорил он очень буднично, даже немного будто бы с налетом скуки в голосе, выделяя интонациями лишь имена действующих лиц. – Действие первое. Берег моря. Слышно наглые вопли морских птиц, рев моржей, а также другие звуки, издаваемые разной морской сволотой. Входит Гамлет, одетый в удобную просторную толстовку и такие же парусиновые штаны, красиво подпоясанные узеньким кожаным пояском. Он босой, бородатый и пацаватый. В руках у него палка*… Он не смотрел на Проханова. Он смотрел куда-то в зал, и ни единый мускул не дрогнул на его лице. Только спокойствие и скука, буднично и размеренно, будто он всю жизнь только и делал, что перед заслуженным театральным деятелем маты гнул. И вдруг, без перехода: - Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль Смиряться под ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье И в смертной схватке с целым морем бед Покончить с ними? Умереть. Забыться...** Вот он смотрит в зал, вскинув лицо, искаженное отчаяньем и мукой, пополам со злостью на целый мир, на мысли, разрывающие душу, на ярость, закипающую глубоко внутри, на себя самого, ведь не сумел обуздать все то, что переполняет его. И взгляд в никуда. И улыбка, пугающий оскал искажает губы, и вдруг… - Его глаза - подземные озера, Покинутые царские чертоги. Отмечен знаком высшего позора, Он никогда не говорит о Боге…*** Строки Гумилева слетали с губ так же легко, как до этого мат и экспрессия классика. Романтичные, прекрасные, тонкие, они очаровывали, когда Макс, прикрыв глаза, почти видел того, чей портрет написал словами классик. Так чутко, так восхитительно, будто и не жил почти сто лет назад, будто видел ЕГО. Ангела, такого неприступного, такого порочного и страстного. - Влиять на другого человека - это значит передать ему свою душу. Он начнет думать не своими мыслями, пылать не своими страстями. И добродетели у него будут не свои, и грехи, - если предположить, что таковые вообще существуют, - будут заимствованные. Он станет отголоском чужой мелодии, актером, выступающим в роли, которая не для него написана. Цель жизни - самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущность - вот для чего мы живем. А в наш век люди стали бояться самих себя. Они забыли, что высший долг - это долг перед самим собой. Разумеется, они милосердны. Они накормят голодного, оденут нищего. Но их собственные души наги и умирают с голоду. Мы утратили мужество. А может быть, его у нас никогда и не было. Боязнь общественного мнения, эта основа морали, и страх перед богом, страх, на котором держится религия, - вот что властвует над нами…**** Макс закончил своим любимым фрагментом из «Дориана Грея». Закончил и выдохнул. Как много сил душевных ушло на эти скачки, на перепады настроения от безумия к ледяному спокойствию, от страсти к отстраненности, от любования, почти что любви, к игре в декаданс. У него еще хватило уверенности на то, чтоб спуститься по ступенькам со сцены, но когда задумчивый, чуть надтреснутый голос ударил его в спину – не удержался, осел на пол, цепляясь за подлокотник кресла. - Он был прав. Но я думал, что вы решите сразить меня Апухтиным, а вы, оказывается, самый настоящий игрок на нервах. - Я больше не стану читать Апухтина, - Макс оторвал взгляд от пола, когда в поле зрения нарисовались растоптанные, но без сомнения удобные туфли хозяина здешней сцены. - Отчего же, позвольте полюбопытствовать? – испещренное морщинами лицо и такие живые и мудрые глаза. - Я не умею играть, - честно признался Макс. – Я живу на сцене. А играть я не умею. Но сойти с ума там, влюбиться там или там умереть – не боюсь. - А что, по-вашему, вы делали только что? Дима… был прав. Он верно подметил, что вы талантливы. Я бы даже сказал чудовищно талантливы. И в этом ваша беда. Макс кивнул и поднялся на ноги. Колени дрожали, и первый шаг дался с огромным трудом. Приходилось преодолевать не только физическую слабость, но и нахлынувшее разочарование, разливающееся во рту полынной горечью. - Спасибо, что потратили на меня свое время, Сергей Борисович, и… извините меня за… вольную трактовку классики. - А кто сказал, что я его потратил? Мы с вами еще не закончили, молодой человек. Как вас, кстати, зовут? - Максим. Соколовский. – Удивиться не получилось. Слишком он устал для удивления. - Вы присаживайтесь, Максим Соколовский, в ногах правды нет. Вы ведь не знаете, о чем он еще сказал. – Проханов опустился в соседнее кресло и с любопытством принялся разглядывать его лицо в ярком свете рамп. – Вы вряд ли в курсе, но когда-то Дима Би…Берг был здесь. Талантливый и яркий, он горел на сцене. Прекрасный актер, многогранная личность. Он писал глубокие пьесы и играл столь сложные роли, что со временем… Но что случилось, то случилось. История сослагательного наклонения не терпит. Он дал мне слово, что если ему встретится человек, чей потенциал поразит его, он приведет его сюда. В театр. И пусть он больше не играет, но его пьесы снова будут поставлены на этой самой сцене. Старик осторожно коснулся его подбородка, чуть приподняв лицо. Подслеповато прищурился, глядя в глаза поверх очков. - Жизнь удивительная штука, Максим… Он молчал столько лет, чтоб совсем недавно вспомнить о своем обещании. И сказать, что придете вы. И что только вас он видит в роли Дориана Грея. В ЕГО роли. Но я с ним согласен. 2. Влад нервно постукивал кончиком пальца по подлокотнику, глядя то на суетящихся рабочих, то на дверь. Мир опаздывал. Что было более чем странно, потому что обычно он приходил на тренировку первым. Влад вспомнил его голос вчера в трубке, и прикусил губу. Что-то в нем… задевало. Резкий, почти грубый вначале и по-детски беззащитный в конце. - Добрый день. Влад резко развернулся и облегченно выдохнул. Пришел. Правда… - Мир? Что случилось? – Влад смотрел на осунувшееся, слишком бледное лицо, лихорадочно блестящие глаза и все больше хмурился. - Ничего, - Ратмир повел плечами, словно сбрасывая с себя его тревогу. – Все в порядке. Уже все готово? Влад повернулся к сцене: - Почти. Костюмы ждут в гримерке. Пока вы разминаетесь, рабочие все закончат. Мир облизнул пересохшие губы: - Вы… Как все это будет? Влад кинул на него острый взгляд. Кажется, он начинает что-то понимать. - Пойдем, я покажу тебе. Мир поколебался немного, а потом решительно двинулся за Соколовским к самому сердцу зала. Проигнорировав ступеньки, они буквально взлетели на сцену, и Влад сразу направился к ее середине. Здесь уже все было закончено, и они не мешали рабочим. - Здесь твое место в самом начале. В пламени. Мир вздрогнул, и Влад отвел глаза. Он правильно угадал. Ратмир боится огня. Осуждать его за это более чем глупо, а помочь… - У тебя все получится. Просто будь точен. - А что это за отверстия? – стараясь отвлечься от предстоящего, Мир осматривал пол. - Через них пойдет газ, который и будет гореть. Его напор, а, значит, высота пламени, контролируется с пульта, - Влад кивнул куда-то наверх. – Помнишь ты движения, когда ты водишь руками вокруг себя то выше, то ниже? Мир кивнул, не в силах вымолвить ни слова. - На самом деле ты водишь ими над огнем. Время и высота очень точно рассчитаны под твой танец и тебя. И со стороны должно казаться, словно это ты управляешь языками пламени. Все, что тебе нужно – четкость и концентрация. Этот момент в танце – единственный, когда ты настолько близко к огню. Все остальное время он просто горит вокруг тебя. На безопасном расстоянии. Но будет жарковато. Мир как зачарованный, кивнул, давая знать, что понял. Потрясающе… Если он все правильно себе представил, то со стороны его танец должен выглядеть просто… феерично. И он не имеет права его испортить! - Все нормально? – Влад окинул его внимательным взглядом, отметил легкий румянец на щеках и горящие предвкушением глаза и улыбнулся. Настоящий артист до кончиков ногтей. Страх забыт, сомнения отринуты. Дима… наверное, гордится сыном. - Иди, переодевайся, - Влад отвернулся, чтобы Мир не увидел темную тень на его лице. – Гримируйся, разомнись немного и начнем. Мир послушно отправился в гримерку, пытаясь сохранить то чувство предвкушения, которое появилось во время разговора с Соколовским. Рассеянно поздоровался с остальным балетом и тут же попал в цепкие ручки костюмерши. Под ее суровым взглядом Мир разделся до белья и, вздохнув, покорно принялся облачаться в концертный костюм. Шаровары из тончайшего, прозрачного шифона, браслеты на лодыжки и предплечья, пояс с длинными, тонкими и звенящими цепочками. О, да, Мир отлично представлял себе, КАК они будут играть в отсветах пламени. Хорошо хоть, что движениям они не мешают. По волосам прошлись расческой, а потом лоб стянул тонкий, золотой обруч, и Мир дернулся: - Туго! – рука взметнулась вверх, но ее перехватили. - Не трогай. Мы сами поправим. Возня, ругань вполголоса, и давление чуть ослабло. - Так нормально? Мир повертел головой и кивнул: - Вполне. - Вот и отлично. Свободен. Мир вздохнул с облегчением и, не забыв сказать «спасибо», удрал в зал. Влад встретил его полным одобрения взглядом, заставил покрутиться, чтобы продемонстрировать костюм, и восторженно выдохнул: - Отлично! Даже лучше, чем я ожидал. Мир слабо улыбнулся и, кивнув Соколовскому, отошел вглубь сцены. Сделал пару пробных движений, чтобы убедиться, что непривычный пока костюм ничуть не мешает, и с головой погрузился в разминку. Влад пару минут смотрел на него, а потом спустился в зал. Рабочие закончили и ушли со сцены, и теперь на ней не было никого, кроме разминающегося Мира. Можно было начинать репетицию, но Влад медлил. Он просчитал все, он проверил ВСЕ. Каждый жест, каждый взмах. Собой проверил. Но все равно было страшно. За мальчишку этого. Тонкого, отчаянного. За сына Диминого. Если бы Влад мог… Он бы вернулся назад и сделал все, только бы не досталась Миру эта главная роль. Опасная. Феерическая. - Всеволод Андреевич? – за спиной вырос помощник, и Влад потер лицо. Пора. - Мир, ты готов? Тот завершил последнее сальто и выпрямился, глядя на Влада почти с вызовом: - Да. - Хорошо. Тогда начинаем. 3. От театра до студии – рукой подать. От студии до «Маскарада» час в пробках. Уж лучше бы он машину на стоянке возле студии оставил и по старинке в метро да пешочком. Только нога разнылась, притапливая педаль в пол . Его? На роль в пьесе, которую не ставили уже двадцать лет. На главную роль в постановке Уайльда. Студента-второкурсника в один из ведущих театров Москвы, в труппу, слава которой гремит не год и не два. О таком можно только мечтать. И то тихо, молча, даже по секрету никому не рассказывать о ночных грезах. Но его брали. Нет, не так. Его – ВЗЯЛИ. Свершившийся факт. Макс припарковался кое-как, подхватил с заднего сидения сумку Мира и побрел к запасному входу. Через парадный топать не хотелось по целому ряду причин, да и очередная фотосессия для прессы в его планы не входила. Глубоко внутри, в большом зале, гудела музыка. Значит, уже репетируют. Макс ускорил шаг. Судя по всему, отец на сегодня запланировал первую прогонку в костюмах и при полном гриме со спецэффектами. Маленький предпремьерный показ. Спешл фор Макс Соколовский. Угасший, было, энтузиазм поднимал голову. Любопытство брало верх над усталостью, и Максим ускорил шаг. Охрана пропустила его без проблем. У него давно был допуск за кулисы. ВИП-персона, мальчишка с по-отцовски обаятельной улыбкой. Соколовский-next. А музыка тянула, звала, манила… Музыка, ритм, ускоривший биение сердца, подхлестывающий, заставляющий почти бежать коридорами и ломиться в зал, и напороться взглядом на огненный вихрь в самом сердце сцены. Когда в одном месте сходятся два гения – берегите вашу душу. Они изорвут ее в клочья, заставят рыдать кровавыми слезами, стенать, молить о пощаде и… молить не прекращать, не останавливаться, только не останавливаться. Чтоб вечно звучала музыка, чтоб вечными были огненные цветы, распускающиеся у ног танцующего повелителя пламени, чтоб танец длился вечно! Мир… гениальный танцор, в забытье, в своем, собственном мире, сотканном для него еще одним гением, его собственным отцом. Мир, окутанный золотистым сиянием, как жадно ласкают его языки пламени! Мир, отдающийся огненной страсти столь же самозабвенно, как отдавался его рукам, его губам вчера. Только вчера… Там, на сцене, в этом пылающем огненном кругу он должен быть не один! Огонь. Ярость. Жар. Языки пламени словно лизали сияющую кожу, танцевали в золотых звеньях цепей и целовали браслеты. Музыка билась о стены, заставляла дрожать пол, но Влад видел только танцующую в круге огня фигурку. Тонкую, натянутую, как тетива лука. Она то кружилась, то замирала, падала и взмывала ввысь. А потом… Фрагмент, ради которого Влад убил несколько месяцев жизни… Мир подался вперед, раскрывая руки, и блуждающий по сцене огонь словно собрался у его ног. Затанцевал нетерпеливо, недовольно. Жаждущий свободы, но вынужденный подчиниться. Взмах, и языки пламени взметнулись ввысь. Еще один и они у самой земли. Красиво… Боже, как же красиво! Макс шел прямо, не замечая больше ничего и никого. Шел, видя перед собой только ЕГО. Его одного. Мира… Мира… И когда замер, растворился в пространстве зала звук – споткнулся, напоролся взглядом на фигуру, буквально взлетевшую на сцену. Отец… Обнял Мира, прижал к себе, отчаянно, до боли, дрожащий от пережитого восторга, возбужденный донельзя. А Мир… Мир растерянно замер, уткнувшись лицом в плечо обнимающего его мужчины. Пару секунд просто постоял, приходя в себя, а потом вдруг подался вперед, с силой стискивая широкие, сильные плечи. Напряжение потоком хлынуло из тела, и ноги задрожали. Тогда, в огне… Он не боялся, он сам был пламенем, пожаром. Но сейчас, в теплых, сильных объятиях… Вернулся страх, о котором он, было, забыл. И снова исчез. Растворился, сметенный накрывшим с головой ощущением покоя и защиты. Как… Как в любящих отцовских руках. Сумка выпала из разом ослабевших пальцев. Десяток шагов до фонящей безумием сцены, преодолеть которые он не в силах. Потому что Мир рванулся на встречу объятиям, с силой вжимаясь, окружив себя кольцом сильных рук. Макс качнулся, ощутив прилив дурноты. Земля уходила из-под ног, но он держался на одном только упрямстве. Актеры… они сильные. Они могут сыграть все что угодно, даже если играть совершенно не умеют. Нарисуй на лице улыбку. Вот так. Хорошо. И в глаза… давай же, иронии, так, чудесно. Все лучше перевести в шутку, не так ли, паяц? Или лучше сказать – клоун? Какая разница, лицедей. Сути это не меняет. Мир всхлипнул и вскинул голову, пытаясь заставить себя отстраниться. Выбраться из обнимающих его рук. Взгляд метнулся по потолку, стенам и споткнулся о высокую фигуру, замершую в проходе. Тускло сияющие волосы, кривящиеся в усмешке губы, валяющаяся у ног сумка. Его, Мира, сумка, забытая вчера на заднем сидении машины… Сердце взвыло, и Мир застыл. Прикрыл глаза и тихо шепнул, высвобождаясь из крепких объятий: - Мне нужно уйти. Отступил на шаг и метнулся за кулисы, проносясь по сцене стремительной тенью, оставив после себя только шлейф эха нежного звона цепочек. Влад выдохнул, сжал, разжал кулаки, приходя в себя, стряхивая ощущение восторга и эйфории, и повернулся лицом к залу. - Браво... – Макс несколько раз звонко хлопнул в ладоши, отмечая аплодисменты. – Просто браво… Я всегда знал, что ты гениален, Всеволод Андреевич. Ты… сам себя превзошел… Максим наклонился, подхватил сумку и оставшееся расстояние прошел очень прямо, ровно, гордо вскинув голову. Как же больно! Нет, все верно, доверять только себе и можно. А для попоек и гулянок есть приятели-уроды, с которыми стыдно, но весело. А доверять и доверяться нельзя никому. Мир испуганным зайцем рванул прочь, и Максим рассмеялся, а потом бросил сумку на сцену. Влад нахмурился, проследил взглядом полет сумки, приземлившейся у его ног, и поднял глаза на сына. И даже с этого расстояния увидел, как дрожат кончики его ресниц. Он открыл было уже рот, чтобы спросить, что случилось, и тут до него дошло. В какой позе застал его Макс, и что могло придумать его буйное воображение. Влад вскинул голову и, тщательно подбирая слова, произнес: - Спасибо. Этот танец – один из самых опасных во всем шоу. А с учетом того, как сильно Мир боится огня, я удивлен, что он вообще вышел на сцену. Перед этим он очень сильно нервничал. Хотя это неудивительно: одно неверное движение, и он вспыхнет, как спичка. - Я рад, что он оправдал твое высокое доверие, - губы Макса побелели от напряжения. – И рад, что все обошлось. Надеюсь, и дальше пройдет гладко. Хотелось бежать, вот так же, как Мир минутой раньше, так, чтоб воздух в ушах свистел, во всю прыть. Вот только для него это сродни изощренному самоубийству. Тело предаст, как уже не раз предавало. Макс медленно развернулся и побрел к выходу, сунув руки в карманы джинсов. - Увидимся вечером, отец… Мир коротко застонал и сжал портьеру, за которой стоял, прислушиваясь к разговору. Нет, он не ушел за кулисы. Вернулся с полпути, передумав. Зачем? Если бы он знал… Наверное, чтобы услышать голос Макса. Надтреснутый, звенящий подкатывающей истерикой. И решиться наконец. «Увидимся вечером, отец» и Мир, на секунду крепко зажмурившись, рванулся вперед, выходя на сцену: - МАКСИМ!! Нет, нет, только не опять! Только не снова, не сначала!!! Не видеть, не слышать, молчать!!! Молчать, Макс! Заткнись и беги. Ты же решил уже, да, все решил? Вот и беги! Больно, да? Почему больно? Потому что ОН обнимался с отцом? Или потому, что он обнимался с ОТЦОМ? Или потому, что удрал? Или потому что отец выгораживал его? Макс тряхнул головой, точно отметая зов, так и не замедлив шага. - I want to exorcise the demons from your past… I want to satisfy the undisclosed desires in your heart!!! (Я хочу смирить жестокость твоего сердца, Я хочу признать, что твоя красота - не просто маска, Я хочу изгнать злых духов из твоего прошлого, Я хочу удовлетворить скрытые желания твоего сердца) - Паяц… - Мир сжал кулаки. Почему?! Почему он не хочет его отпускать? И как его остановить?! Сердце забилось в горле, когда до него дошло, что готов причинить Максу боль. Настоящую боль. Чтобы остановить. Чтобы поговорить. И прекратить этот балаган. - Как прошли твои пробы, Макс? – ненавидя себя за мягкий голос, готовый убить себя за этот вопрос, спросил он. Вопрос, от которого вздрогнул Соколовский-старший, до этого недоуменно прислушивающийся к разговору, смысла которого он явно не понимал. Вздрогнул, а потом покинул сцену, исчезнув за кулисами. Словно… сбежал. Будто в спину толкнули. Промеж лопаток. Так, что Макс едва не покатился по полу, как он настоящего толчка. Макс остановился, как вкопанный, и обернулся. - Меня взяли. Я – шут, я – Арлекин, я – просто смех… - его голос становился все громче и выше, и, наконец, он запел во всю мощь голосовых связок. – Без имени, и, в общем, без судьбы… Какое, право, дело вам до тех, Над кем пришли повеселиться вы?.. Меня утвердили. И знаешь КТО? Берг! Я – новый Дориан Грей! Я! - Поздравляю, - также мягко произнес Мир, воя внутри. Нет, он был рад. По-настоящему рад за Макса. А потом до него дошло… - Берг? – голос упал почти до шепота, а через секунду Мир уже смеялся. Весело, громко. Готовый сорваться в настоящую истерику. – О, да, папа всегда умел находить таланты. Какая ирония… КАКАЯ ЗАБАВНАЯ, ЧЕРТ БЫ ЕЕ ПОБРАЛ, ЖИЗНЬ!! - Теперь ты исполняешь мечту моего отца, как мило, - смех захлебнулся и затих. – Как он смотрел на тебя? С восторгом? Удивлением? Что он тебе говорил? Что ты талантлив и что именно тебя он видит в своей роли, да? - губы Мира кривились в усмешке, а внутри разливалась боль. – И он абсолютно прав. Вот только он нечасто раздает комплименты… Так что – цени. Мир сглотнул горький ком в горле и, чувствуя себя умирающей тенью, развернулся, и, срывая с себя звенящие при каждом движении браслеты, шагнул к кулисам. Больно… Черт, как же больно! - ПАПА?! Дмитрий Берг твой отец?! – Макса буквально согнуло от смеха. Он осел на пол, хохоча как полоумный. – Какая прелесть! Какая, блядь, прелесть… Поверить не могу такому счастью… Местами поменяться не хочешь?.. Тебе Соколовский, который на тебя только что не молится, и мать-истеричка, а мне Дмитрий Берг… легенда театра… Папа всегда находит лучших… Он весь мир к твоим ногам положит, только попроси!!! А потом обнять не забудь! Мир замер. Застыл, спиной чувствуя волнами разливающуюся по огромному залу истерику, которая вот-вот подхватит и его. - Действительно, прелесть, - он говорил шепотом, но почему ему кажется, что его голос слышен в каждом уголке этого проклятого зала?! – Вот только… - он медленно развернулся и шагнул вперед, ведомый желанием заглянуть в полные безумного веселья глаза Макса. – Ты готов стать принцессой в башне, а, Максим? ТЫ сможешь стать для него всем миром? Стать идеальным для НЕГО? Усмирять его боль и скрывать свою? Пожертвовать… - дыхание на мгновение пресеклось… - любовью? Сможешь? – он смотрел и смотрел в глубину мятежного голубого океана глаз, подходя все ближе. – Если ты… Ты сделаешь это лучше меня… - То что? Ты станешь Соколовским, а я Бергом, или как там тебя? Станешь? Ты готов быть таким, как я? Улыбаться и паясничать? Устраивать образцово-показательные попойки? Улыбаться на камеру, когда хочется к чертям разбить объектив? Сиять в "желтых" хрониках? Станешь? Стряхивать с себя девок, которые через твою постель хотят добраться до твоего отца? Посылать нахер куриц-подруг матери, которым хочется подержаться за твою задницу? Золотой мальчик, сын короля-солнца… - Макс захлебнулся тяжелым вздохом, но вот так, глядя в глаза, он будто по щекам хлестал ЕГО, бил, без пощады, отвечая словом на слово. – Ты себя принцессой зовешь… А кто, по твоему, я? Мир усмехнулся и, дойдя до края сцены, опустился на колени, наплевав на то, что сметает тончайшим шифоном пыль, а тихо звенящие цепочки перепутались и, кажется, что вот-вот порвутся, стоит только сделать резкое движение. - Ты – паяц, Макс. Лицедей, - Мир засмеялся, и тут же закрыл рот рукой. Таким фальшивым вдруг показался этот смех. – Боже, какой бред… - он оглядел себя, провел ладонью по груди, стирая пот. – А, знаешь, - Мир склонил голову к плечу, отчетливо понимая, что начинает нести чушь, - там жарко. В огне. И почти не страшно. Здесь – страшнее. Наверное… Мне нужно было остаться там. В нем. Думаю, это было бы красиво… - он запрокинул голову, устремляя взгляд в потолок. А там, наверху, было темно. Так темно… Макс взвился. Боль плеснула в теле, но он ее даже не заметил. В глазах темно, и бешено колотится в груди сердце. Прихрамывая, он вернулся к сцене и, обхватив ладонью изящную шею Мира, притянул его ближе. Сейчас, даже несмотря на то, что Мир почти сидел на сцене – он был выше Макса, и чтоб смотреть ему в глаза приходилось запрокидывать голову. Плевать! Плевать! Макс смотрел в серо-зеленые омуты глаз и проклинал тот день, когда впервые увидел этого человека. Потому что быть без него – невозможно. Потому что забыть его нельзя. Потому что он… любимый. Любимый. - Если ты останешься там… я пойду за тобой, - зло бросил, прижимаясь губами к губам. – Я, паяц, влюбленный клоун, пойду туда за тобой. Так и знай. Мир замер под этим отчаянным, болезненным поцелуем. Секунды растянулись в часы, а потом пришло понимание. Злая шутка… Просто чья-то злая шутка. Потому что этого не могло быть. НЕ МОГЛО, НЕ ДОЛЖНО!! Но было. И… Губы прижимаются к губам, ладони согревают кожу, а голубые глаза полны отчаяния и острой тоски. Можно ли сделать еще больнее? Больнее, чем сейчас или час, день, неделю назад? Мир вплел пальцы в волосы Макса, погладил напряженную шею, легко коснулся губ губами и отстранился, заглядывая в душу: - Кто… я для тебя? - Целый мир, которого я не знаю, - прошептал Макс, чувствуя, как к горлу подступает ком. Хотелось плакать, совсем по-детски, отчаянно, но эти слезы, так и не случившиеся, он спрятал, уткнувшись лицом в грудь Мира. – Целый мир. Ратмир обреченно закрыл глаза. Но, может, еще не поздно? Не поздно прекратить все это, поставить точку раз и навсегда. ОН… должен знать. Не открывая глаз, Мир обнял прижавшегося к нему Макса и, словно прося прощения за ту боль, что собирался принести, нежно, но сильно провел ладонями по спине, коснулся губами волос. - Это проклятье, Макс. Ты и я… Все это когда-то уже было. Давно. Так давно, что теперь об этом помнит только «Ретро-Фм» и старые хроники в Интернете. Я твой или ничей… Так это все начиналось. А потом… Пустота. И конец. Бикбаев и Соколовский. «БиС». Они были вместе, Макс. ВМЕСТЕ. Не только на сцене, но и там, где заканчивался театр, и начиналась жизнь. Один был актером. Другой – танцором. Влад и Дима. Дима и Влад. Они любили друг друга, понимаешь? Любили так, что скрыть это было невозможно. А потом… Ты знаешь эти строчки лучше меня, Макс. «Мне было хорошо с тобой»… Их говорил твой отец моему. А мой… До сих пор не может ни простить, ни забыть. И пусть того мальчишки, Димы Бикбаева больше нет, а есть Дмитрий Берг… Его боль заполняет каждый уголок моего дома. Я не хочу так, понимаешь? Не хочу жить ТАК, как он. И пусть мы с тобой – не они. Но мы – их часть. Прости. Но ты должен это знать, - Мир замолчал и обреченно опустил руки. Вот и все. Все. И если Макс сейчас уйдет… Винить будет некого, кроме себя. Макс замер. Затих, сначала вслушиваясь в голос Мира, а потом – прислушиваясь к тому, что он говорит. И когда смысл дошел до усталого разума – тихо застонал. Почему боль – то единственное, что они несут друг другу? Как зло и как страшно пошутила жизнь. Но ведь дети за грехи отцов не отвечают? Не платят по счетам. Отец… Отец, если верить словам Мира, бросивший когда-то человека, который его любил и продолжает помнить через годы, уже платит. Жестоко платит. Жизнью рядом с женщиной, которую терпеть не может, чудовищным чувством вины перед ним, его сыном… Но Миру-то это за что?! Почему он не удивлен тому факту, что у отца когда-то был ПАРЕНЬ? Перед мысленным взглядом предстал тонкий строгий профиль Берга. Или, вернее сказать, Бикбаева? Да, конечно, это его пьеса… автор и режиссер-постановщик – Дмитрий Бикбаев, двадцать лет назад. Красивый. Утонченный. Экзотичный. Удержаться – невозможно. У него глаза… такие же. Серо-зеленые. Пруд лесной, подернувшийся ряской. Макс корчился от боли, когда читал «Монпансье». Боль пронизывала каждую строчку, каждую страничку. Боль выплескивал он, когда всем собой кричал со сцены, так и не высказанное со страниц – ПОЧЕМУ?! А отец… он этого так и не увидел. Читал что-то легенькое и ненапряженное, и пальцем не касался тех книг, которые читал Макс. Потому, так и не прочел этот вопль, адресованный ему. Именно ему. И никому больше. Рабочие сцены… техники… звук… Все равно. - История повторяется, да?.. Ты верно заметил, мы – не они. Я не знаю почему… я не знаю, но значит, нам было суждено встретиться. И… я… Соколовский Максим. Люблю. Тебя. Ратмира Бикбаева. И пусть к чертовой матери все идет. И если твой отец до сих пор… если ты скажешь «нет» и уйдешь… - Макс потерся щекой о грудь Мира и, наконец, поднял взгляд. Абсолютно пустой и усталый. – Я все равно буду тебя помнить… и любить… Даже через двадцать лет… - Знаешь… - Мир отвел глаза, словно не услышав слова Максима, и взгляд упал на легкую ветровку, оставшуюся висеть на зрительском кресле. – Я ненавидел твоего отца. Так, как никого другого в жизни. За то, что он сотворил. За каждый день, который… - он мотнул головой, заставляя себя замолчать. А потом заговорить снова. – Но сейчас это не важно. Все неважно. Ты же знаешь… Знаешь, что это невозможно. Не у нас, не сейчас. Это неправильно. Сможем ли мы, если не смогли они? Скрываться. Врать. Макс… - он подался вперед и легко, очень легко коснулся мягких губ. – Думаешь, мы сможем? - Я – паяц, Мир… шут, клоун… когда я говорю правду – мне не верят. Когда я лгу – плачут на плече и гладят по голове. Я – лицедей. Я могу сыграть все. Все что угодно. Если сможешь ты, – Макс гладил поникшие его плечи и отчаянно боролся с острым, почти непреодолимым желанием проследить губами бьющуюся на шее жилку. – Как Ромео и Джульетта… Один я не смогу ничего. С тобой… Только с тобой… Слышишь? - Слышу, Макс, слышу, - выдохнул Мир, не в силах справиться с дрожащими губами. – Я… Просто не хочу предавать отца. Он не заслужил этого. Я – все, что у него есть, понимаешь? И если… - он зажмурился, принимая самое тяжелое в своей жизни решение, - если ты… Я не прощу тебя, - ресницы взлетели вверх, открывая полные тумана и огня глаза. Пару мгновений Мир изучал изгиб губ, скулы, а потом подался вперед, шепча и обжигая дыханием кожу. – Но и терять тебя сейчас я тоже не хочу. Потому что… - говорить эти слова было страшно, так страшно, что судорогой сводило горло. – Люблю тебя… Максим Соколовский. - Не прощай… - Макс обнял его крепко. Так крепко, что сердце Мира билось о его ребра, выскакивало в него, казалось, на встречу его сердцу, сорвавшемуся в быстрый, рваный ритм. – Я сам себя не прощу. Оторваться от него, такого близкого, такого сильного, такого желанного, было выше его сил. Может потому так тяжело дышать? И с каждым вымученным вздохом приходится заставлять себя говорить, вместо того, чтоб радоваться и молчать рядом. - Все… уходи… мы и так с тобой тут такое устроили… Уходи… Непослушные пальцы неуклюже гладят теплую кожу, терзают ни в чем не повинный шифон костюма… ловят пустоту… все. Остался только шаг. Шаг назад, крохотный шажок, который разъединит их сейчас. Но ненадолго. Ведь правда же? – вопрошает взгляд. Правда, Макс, правда,- серо-зеленые глаза смотрят устало, но тепло. Почему он должен уходить? Сердце отчаянно протестовало, но разум стоял на своем. И Мир, улыбнувшись, мягко отстранился и встал. Оглядел зал, заметил сумку, все еще валяющуюся на полу и покачал головой. Только вчера он бежал из дома Макса, боясь того, что сегодня сам сделал реальностью. А, кажется, что целая жизнь прошла… Взгляд скользнул дальше, и от сердца невольно отлегло, когда оказалось, что в зале, кроме них, никого нет. Подхватив сумку, Мир мягко, почти нежно улыбнулся смотрящему на него с отчаянием Максу, и пошел за кулисы. Пару секунд в зале стояла тишина, а потом, с другой стороны на сцену вышел Влад. Белый, как мел. Пустой. Почти мертвый. Заглянул в глаза сыну и глухо произнес: - Если ты хочешь что-то сказать или спросить, то сделай это сейчас. Так странно. Макс ни на миг не допускал, что сказанное Миром – ложь. Если мысленно поставить рядом Дмитрия Берга… Бикбаева и Мира – насколько похожи они будут. Те же глаза, неуловимые мазки на полотне портрета. Отец и сын. Оттиски. Похожи не более, но и не менее чем похожи старший и младший Соколовские. Макс судорожно вздохнул. Дмитрий знал, с КЕМ говорит. Знал с самого начала, с того дня, когда приключился проклятый этюд. «Конфетти». «Монпансье». Дмитрий Берг. Изощренная, изысканная месть судьбы. И ангел-хранитель тут не поможет. А вдруг его предложение – розыгрыш? Еще один рычажок? Как сделать больно, подарив надежду на скорое осуществление мечты? Нет… Проханов шуткой не был. И утверждение, и контракт… Все было по-настоящему. История всегда повторяется… Как трепетно отнесся к нему Бикбаев. Как осторожно. Точно держал в руках величайшую драгоценность, и боялся повредить ее, разбить. А он просто знал. Знал и думал о том, как быть. Как поступить. И принял решение. Такое же, какое принял его отец, Всеволод Соколовский, утвердив Мира на главную роль в постановке, отдав именно Ратмиру Бикбаеву самую опасную, но самую фееричную партию. Отец любил Дмитрия. Любил. Это видно и теперь. По тому, как переживает он за Мира, по тому, как трясется над ним, по каждому взгляду в его сторону. Дмитрий Бикбаев не в прошлом. Дмитрий Бикбаев призраком маячит в настоящем Влада Соколовского. - Почему? – после почти истеричных воплей, после сорванного шепота и полных нежности вздохов, голос казался бесцветным. Почти таким же, как голос отца. – Он так тебя любил. Почему?.. Влад усмехнулся про себя. Какой простой вопрос… У него есть на него простой ответ. Но имеет ли он право озвучивать его? Перед глазами встала эта картина, и сердце, умолкнувшее, как казалось, навсегда, ударилось о ребра. Мальчики. ИХ сыновья. Вместе. Действительно – проклятие… Или шанс? Шанс, который они с Димой упустили, не сумев сберечь то, что у них было. Нет… Не с Димой. Это ОН… Он, Всеволод Соколовский… Но ведь тогда у них не было бы их сыновей! Уже изломанных и таких отчаянно живых. Прекрасных, искрящихся. Родных. Сыновей, которых судьба свела вместе в насмешку или дав новую надежду. Влад выдохнул и неторопливо подошел к краю сцены. Не стал останавливаться там, а просто спрыгнул в зал, к сыну. Чтобы заглянуть в глаза. Чтобы взять за руки и крепко-крепко сжать. - Потому что я выбрал другое будущее, Макс. Будущее, в котором есть ты. Я знаю, что он не простил меня и никогда не простит за ту боль, что я ему принес. И то, что я люблю его до сих пор – уже не имеет значение. Это прошлое. А в настоящем… вы с Миром, - дыхание на миг сорвалось. – Берегите это. Не повторяйте наших ошибок. И я всегда буду рядом. Слышишь? ВСЕГДА. Прикрою, защищу. Только… - голос упал до шепота, - только любите друг друга. За себя. За НАС. Дыхание перехватило, и Макс провалился, ухнул в безбрежный океан боли, которым стали глаза отца. Душа отца. Сердце его отца. Он до сих пор болен, глубоко и безнадежно болен совершенно другим человеком. И вот он, ответ на вопрос. Он не любит, а, может, и никогда не любил его мать. Скорее всего, она была защитой, попыткой уберечь того, другого, от злых языков, охочих сказать гадость, плюнуть в лицо, а потом… Что случилось потом – подсказало услужливое воображение. Скандал? Истерика или… ОН, Макс? Вспомнить, как дышать. Вспомнить, что он стоит рядом, что смотрит в глаза и что обещает быть рядом, помочь, уберечь, сохранить… - Он… все еще помнит тебя… Я видел его, когда… он плакал… он знал, кто я и плакал… - Макс прижался к нему, ответив на крепкое пожатие отцовских рук. Причиной того горя, что испытали их с Миром отцы, был он, Макс. И никто иной. Пусть не нарочно, пусть он не мог выбирать тогда… Это был он. И не подсказывает ли им обоим судьба, что все еще можно исправить. И пусть двадцать лет – огромный срок, пусть время назад не повернуть. Никогда не поздно. Пока они живы – не поздно. Влад с силой закусил губу, безжалостно давя внутри зародившуюся, было, надежду. Глупую… Очень глупую. Нет, не на отношения и даже не на разговор. Всего лишь на прощение. Слишком много времени прошло. Слишком… много боли было. - Спасибо, - Влад мягко высвободил свои руки, на мгновение крепко обнял сына, а потом отступил. – Надеюсь, вы будете умнее нас. ТЫ будешь умнее меня. А теперь… - взгляд скользнул в сторону, и губы тронула улыбка. Почему бы и нет? - Я отпущу Мира. Хватит с него на сегодня стрессов. Позаботься о нем, хорошо? - Я люблю тебя, па… - Макс приподнялся на цыпочки и легонько коснулся щеки отца губами. – Я очень тебя люблю. И спасибо тебе. За все. Передай ему, что я буду ждать его на стоянке у машины… Он вышел из зала легкой походкой, будто с плеч свалился неподъемный камень. Вышел, чтоб за дверью заорать. И эхо его восторженного вопля еще долго гуляло коридорами концерт-холла. Ему было легко и немного жутко. Потому что не один. Больше не один. И потому что любим. И еще, потому что от самого близкого человека скрываться не придется и не придется лгать, глядя в глаза. Влад тихо рассмеялся, прислушиваясь к эху и чувствуя себя одновременно хорошо и жутко. Его сын счастлив. Наконец-то по-настоящему счастлив. Наверное, впервые за всю свою жизнь. И он сделает все, чтобы это счастье сохранить. Влад коснулся щеки там, куда Макс поцеловал его в порыве благодарности и, поднявшись по ступенькам, прошел за кулисы. Стараясь не думать ни о чем, он нашел гримерку, в которой, на его счастье, не было никого, кроме Мира, переступил порог и захлопнул дверь. Мир, снимавший с головы обруч, вздрогнул от громкого звука, резко развернулся и растерянно застыл, глядя на Влада почти испуганно. Соколовский только головой покачал. Ребенок… - Я… - взгляд Мира растерянно метался по комнате, он силился что-то сказать, но Влад его опередил. - Не надо. Не оправдывайся. Ты имел право на ненависть. Мир распахнул глаза. Неужели… Неужели Соколовский все слышал?! И то, что он говорил Максу и то… Губы сжались в полоску. Даже если Соколовский потребует оставить в покое его сына… Влад прочитал его эмоции, как открытую книгу. Но время того разговора, составить который так хотел Влад, еще не настало. Сейчас надо говорить о другом. - Почему ты перестал меня ненавидеть? Не ожидавший этого Мир выдохнул и опустился на маленький диванчик. Повертел в руках обруч, а потом положил его на столик. Провел по волосам… - Потому что вам тоже больно, - тихо произнес он. – И потому что вы его любите. Я не знаю, что случилось, и почему вы расстались, и могу только догадываться, но… Мне спокойно рядом с вами. А еще вы – отец Максима. Человека… - голос стал еле различим, - которого я люблю. Он замолчал, Влад прикусил губу, а потом отстранился от двери. Окинул Мира долгим, теплым взглядом и взялся за ручку. - Он ждет тебя у машины. Улыбнулся изумлению и радости, засиявшим в глазах, так похожих на ЕГО глаза, и вышел. Пожалуй, он сегодня напьется. Хорошенько напьется. В первый раз за последние десять лет. Мир прислушался к удаляющимся шагам, а потом заметался по гримерке, собираясь. Душ? К черту! Он успел стереть пот, а все остальное… Майка, джинсы, кроссовки, не забыть сумку. Мир почти бежал по коридору, но перед самой дверью затормозил. Почему-то… Почему-то было страшно и немного неловко. Все так изменилось… Все слишком изменилось. И что ждет его, их впереди… Мотнув головой, Мир толкнул дверь и вышел на улицу. Нашел взглядом джип Макса и его высокую фигуру рядом и, чувствуя себя до безумия неуклюжим, направился к нему, отмечая, как быстро начинает биться сердце. Подошел, застыл в шаге, а потом поднял глаза и чуть застенчиво улыбнулся: - Привет? - Привет... – выдохнул Макс, рванувшись на встречу. На короткий миг замер, а потом крепко обнял, притянул к себе за талию, жалея лишь о том, что не может прямо сейчас, прямо здесь поцеловать. День. Стоянка. Двое. Гибкий красавец-блондин с тонкими чертами лица, одетый небрежно, но с таким естественным изяществом себя держащий, что даже эта небрежность казалась лишь дополнением к образу, неземному и яркому. И второй, одетый подчеркнуто просто, светловолосый, немного напоминающий хищную птицу, скогтившую добычу. Они смотрелись со стороны очень странно, но… не отвести взгляда, нет. Это тоже ласка: когда взгляд прослеживает линию скул, очерчивает губы и замирает на них, целуя… не губами целуя. Глазами. И взгляд этот чувствуется, как легкое давление, стоит прикрыть глаза и кажется, будто этот лишь намеченный поцелуй реален. Размыкаются губы, встречаются в танце языки и рвется дыхание, а под опущенными веками расходятся огненные круги. Сказать хочется многое. Но молчать… Молчать во сто крат лучше. Стоять вместе, дышать вместе, смотреть вот так, не жарко, горячо. - Куда?.. Или просто так? Просто бездумно кататься по городу, лишь бы только вместе. Вместе, чувствуя рядом тепло ЕГО руки, слыша ЕГО дыхание. «Туда, где нас никто не увидит», - ответ пронесся в голове Мира , но до губ так и не добрался. - Покажи мне свою жизнь, - Мир вскинул голову, погружаясь в ярко сияющие глаза, тихо тая от жаркого, ласкающего взгляда. – Любимый парк, дорогу – что угодно. То, где есть ты. Только ты. Не клоун, не паяц. Максим Соколовский. - Ну, тогда поехали... – Макс кивнул на переднее сидение и сел за руль. Он больше не боялся. Присутствие Мира удивительным образом окрыляло. И он летел. Так, как никогда не летал. Никогда и ни с кем. По дорогам, проскакивая на перекрестках в «зеленой волне», и летел, летел, летел, мчался вперед, за МКАД, прочь из душного города, дальше, за любимую матерью Рублевку, дальше, дальше… Он улыбался легко и светло, шало, и когда «мерин» свернул в перелесок полутора часами позже, едва дождался пока умолкнет двигатель. Щелкнул ремень безопасности, и водитель медленно выбрался из салона. Не торопясь, обогнул авто и вытянулся на капоте, сквозь лобовое стекло глядя на пассажира. Любимого до слез, до дрожи в коленях, до головокружения. Тихо шелестели листья. Сквозь кроны на землю падали солнечные лучи, а Макс просто лежал и смотрел. И улыбался. - Вот он я. Видишь? Вот такой… Мир на миг прикрыл глаза. Не верилось. Просто не верилось, что это не сон. Не мечта, которая растворится, как только он поднимет ресницы. И этот теплый взгляд… Мир открыл глаза и вышел из машины. Вдохнул напоенный свежестью воздух и вдруг рассмеялся. Чисто, звонко, счастливо… Легко. Захотелось взлететь и кружиться, кружиться, кружиться в прозрачном воздухе. А потом опуститься на руки, сильные, надежные руки. Которые не сломают, сберегут. И он закружился, заметался, раскинув руки в стороны и взметнув вокруг себя ворох листьев и солнечные лучи. Слушая только ритм сердца. Другого сердца. - Мир… - Макс сел на теплом, порядком пропыленном металле, совершенно наплевав на то, что пропылится сам. – Миииир… Ратмир... - Вечность бы так: валяться и греться его теплом, его восторгом, его радостью. Он другой на самом деле. Не тот закрытый мальчик-в-себе. Не тот, нахохлившийся, растопыривший в разные стороны иголочки ежик. Он такой – искренний, яркий, светлый, живой. Настоящий. Мир остановился, склонил голову к плечу и, окинув Макса сияющим взглядом, произнес: - А это – я. Вот такой. - Красивый… - и в глазах защипало. Макс соскользнул с капота, оставив после себя длинную чистую полосу и, подойдя к Миру, заключил его лицо в ладони. – Если бы ты только мог видеть себя моими глазами! Какой же ты красивый! Тонкий, тростиночка… хотя нет. Тростиночку переломить не сложно, ты на бамбук похож… Сильный. И я боюсь, что не успею за тобой… Я так боюсь за тобой не успеть! - губы коснулись губ, делясь дыханием, и Макс со стоном прижался к Миру, жмурясь от переполняющих его эмоций. Мир коротко выдохнул и подался вперед, обнимая его за плечи. - Мы пойдем рядом, Макс. Я буду рядом. Только и ты, - губы провели по щеке, коснулись век, - не убегай. - Куда я от тебя убегу?.. – голос упал до шепота, отчаянного, тихого. – Я не хочу убегать от тебя. Макс дрожал от нежных, почти невесомых касаний-ласк. Очень верное, очень меткое слово – плавился. Умирал в кольце рук, и незримый след, который оставляли на нем нежные губы Мира, горел на коже, как клеймо. Мир слизнул со щеки Макса солнечный зайчик и застыл в миллиметре от его губ, словно никак не мог решиться. Дразнил дыханием, ласкал взглядом. А потом тихо-тихо, так, чтобы слышал только Макс и воздух между ними, произнес: - Люблю. - Люблю… - эхом откликнулся Макс, увлекая его в поцелуй. Люблю-люблю-люблю, - пело сердце. Его вело. От близости желанного человека, от сознания того, что вот он, в его руках, что кроме них в этом богом забытом перелеске где-то чуть за чертой города вряд ли кто есть. – Скажи… Скажи мне, чего ты хочешь?.. - Чтобы рядом был, - выдохнул Мир, закрывая глаза и откидываясь назад. На сильные руки. Как и мечтал. – Чтобы вместе. Когда-то Макс смеялся, читая в книгах торжественные клятвы. Глупые клятвы. Обещания, которые давались шепотом в темных комнатах и на коленях у алтарей в полуразрушенных храмах. Он смеялся над смешением крови на клинках и прикосновениями раны к ране. Когда-то, в прошлой жизни. В жизни, которая была до Ратмира. А сейчас… Ему хотелось… Хотелось опуститься на колени, совсем как Данко, вынуть сердце из груди и протянуть его Миру. Хотелось кричать, вопить на целую вселенную о том, что он влюблен и что на всем белом свете ему больше никто не нужен, и лишь где-то глубоко внутри тоненько дрожало: ему только восемнадцать, а тебе и двадцати еще нет. Поклянись, давай, поклянись ему в вечной любви… И ты увидишь, как рассыпается твой песчаный замок. Не клянись. Никогда и ни в чем. Просто будь рядом. Просто люби. И Макс лишь крепче сомкнул руки и поцеловал, как хотел, проследив губами голубую бьющуюся жилку на шее, прочертил языком, оставив тонкий влажный след. - At the end of the world, Or the last thing I see - You are… Сидеть в траве, и обниматься, целоваться до боли, до звездочек перед глазами и узнавать друг друга, двигаться на встречу крохотными шажочками. Шутка, воспоминание, чуть лукавая улыбка. Прикосновение, вырывающее из груди легкий вздох; ласка, рождающая стон. Смех, искорки в глазах, солнце, запутавшееся в переплетенных светлых прядях волос... - Можно, я украду тебя?.. Ненадолго… просто поцелую еще раз… а потом еще раз… еще… Травинки с джинсов Мира он отряхивал дрожащими руками, пока по взгляду, в момент потемневшему, по ответной дрожи не получил ответ: укради. Давай, укради. Мир… Мир… Мир… Безумие, одержимость, пропасть, в которую ХОЧЕТСЯ падать, раскинув в стороны руки, и любить каждый миг, грозящий стать последним. Бесконечно долго падать. Всю свою жизнь, сколько бы ее не было отмерено кем-то всемогущим свыше. Макс смотрел в ЕГО глаза и думал, что в тот день, когда в его жизни не станет Мира – не станет и его. Потому что только и останется, что упасть до конца, увидеть, сколь глубока эта пропасть на самом деле. - Я извинюсь перед тобой… на всякий случай… вот здесь, в салоне… - целуя приоткрытые губы, потянувшись пристегнуть ремень безопасности. – О, черт, я пролил на тебя колу… снимай свою майку, ее фэншуй нарушен, это карма… - и легкий поцелуй в плечо, щедро сдобренный напряженным выдохом. – Джинсы, конечно, тоже бы надо… - Сквозь смех. – Но это лучше сделать дома… Еще немножечко, совсем чуть!.. А на подъездной дорожке – пусто. Ни матери, ни отца. И в доме темно и тихо. И можно вжать тонкое напряженное тело в стену, покрыть поцелуями шею и плечи, изучая совсем-совсем иначе, чем днем, с трудом оторваться, понимая, что еще немного и благие намерения прахом пойдут, или совсем как поезда – под откос, и все смешается в доме… и в мыслях. И безумная жажда и жгучий стыд: твою мать, первое свидание, а ты можешь думать только о том, чтобы… чтобы увидеть, как разметаются его волосы, как он задрожит, как потянется за еще одним поцелуем, и еще и еще… - Душ… - Влюбленный дурак! – Там… Мир еле заметно вздрогнул и выгнулся в обнимающих его руках. Которые никак не хотели отпускать. Как и жаркие, голодные губы. - Все… Все, отпусти… - со стоном выдохнул Мир и почти силой вырвался из крепких объятий. Обжег Макса быстрым взглядом и погрузился в полумрак дома. Нашел нужную ему дверь и юркнул в ванную комнату. Пыль… возбуждение – ему действительно нужен душ. Мир на автомате закрыл замок и, запрещая себе думать, быстро разделся и встал в кабинку, выворачивая краны. Спасибо, Макс. Пару минут Мир просто стоял, подставив лицо под струи воды и закрыв глаза. Вспоминая безумную скорость, стелющуюся под колеса дорогу и сладкий, восхитительный бред под сенью листьев. Жаркий шепот, горячие поцелуи и желание, чтобы это длилось вечно. Чтобы Макс обнимал также трепетно и сильно. Чтобы… Румянец залил щеки, когда под веками встали глаза Макса. Голодные, отчаянные, умоляющие, любящие, почему-то обреченные. Собственное тело отозвалось новой волной возбуждения, и Мир тихо, сквозь стиснутые зубы застонал. Как страшно и сладко. Страшно потому что никогда раньше… Страшно потому, что первый раз. Сладко потому что это – Макс. И потому что хочется прижаться к нему. Целовать мягкие губы, ласкать сильную спину, плечи, чувствовать, как бьется под языком жилка не шее. А рассудок пытался вразумить пылающее тело. Не рано ли? Всего третья встреча, первое свидание. Слишком быстро. Слишком сильно. Ярко, больно. Не страшно довериться. Страшно ошибиться. Но он рискнет. Потому что без НЕГО – уже невозможно. Он уже забыл, как это – жить без Макса. Не думать о нем, не видеть его глаз. Так много показывающих и еще больше скрывающих. Любовь? Бред. Безумие. Страсть. О, да, страсть. Еще вчера покалывавшая кончики пальцев и кидающая навстречу друг другу. А сегодня – заставляющая раз за разом тянуться к губам и целовать, целовать. До темноты в глазах. И только от него, Мира, зависит, чем закончится этот безумный день. Только от него. Потому что Макс, любимый, уже родной Макс примет любое его решение. Спрячет за ресницами голод, и будет улыбаться, как и раньше. Или вспыхнет, загорится, превращая вечер в пожар. Мир тряхнул волосами и прибавил холодной воды, чтобы хоть немного прояснить голову. Как это будет? Больно, сладко, страшно? Неловко и неуклюже или уверенно и сильно? Как это было у НИХ? Отец также кусал губы, нервничал и сходил с ума от предвкушения и страха, боясь причинить боль или получить ее самому? Или у них все случилось внезапно, быстро, ярко и сильно, не оставив время на сомнения и раздумья? Мир прикусил губу и провел руками по плечам, груди, бокам. Медленно, нерешительно. Пытаясь понять, чего хочет его тело и он сам. Внутри жаркой волной разлилось желание, и Мир выдохнул, чувствуя, как начинает колотиться сердце о ребра. Ответ дан. Боясь передумать, он выключил воду и вышел из кабинки. Нашел взглядом большое полотенце, которое, как ему показалось, принадлежит Максу, и закутался в него, как в одеяло. Словно… спрятался. Выдохнул и, щелкнув замком, открыл дверь, остро чувствуя, как остается позади привычная, спокойная жизнь и начинается что-то новое. Неизведанное. Пугающее. То, во что он был готов погрузиться с головой, забыв обо всем на свете.

***

Макс маялся. Слонялся по дому, потом поднялся в гостевую комнату и все-таки влез в душ, пустив сразу холодную воду. Напор оглушил, заставив судорожно выдохнуть и задрожать. Прикосновение ледяных капель вырвало почти болезненный стон из горла. Но, по крайней мере, это лучше, чем пугать Мира. В зеркале отразился взгляд. Потерянный и такой… Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк, рррр! Макс тихо и как-то безбашенно рассмеялся, поймал себя на том, что уже минуту пытается натянуть на мокрое тело джинсы. Заррраза! Ну и черт с ними! Он выбрался из душа, так и не застегнув пуговицу, путаясь в болтающихся штанинах, и замер в самом верху лестницы. Мир был внизу, укутанный в его полотенце, и такой же, как и он растерянный. И даже тот же вопрос в глазах. Да или нет? Нет или да? Потому что от ответа зависит многое. Очень многое. Целая жизнь зависит. - Мир… Тот остановился у подножия лестницы и вскинул голову. Взгляд скользнул по каплям на груди, и Мир прикрыл глаза, снова прислушиваясь к себе. А потом медленно поднял ресницы, заглянул в расширенные, словно пульсирующие зрачки, и вдруг рванулся вверх. Навстречу… - Мир… - Макс улыбнулся, отступив на шаг назад. Нет, не из страха или нерешительности. Просто чтоб не свалиться вниз, к нему. Потому что ноги держали с трудом, потому что внутри растекался по венам жидкий огонь и странная слабость. Мир… Его Мир, такой красивый! Макс шагнул назад, и Мир замер на ступеньке, чувствуя, как начинают подрагивать губы. Дурак… Какой же он дурак… С чего он взял, что Макс хочет… - Моя комната дальше… - Макс тяжело оперся плечом о стену. – Ты все еще… Макс замолчал, не закончив, и Мир выдохнул, сильнее сжимая полотенце пальцами. Что - «он еще…»? - Прости, - тихо произнес Мир, чувствуя, как разливается внутри разочарование. Похоже, он действительно слишком… торопится. Как глупо… - Я думал… Нет, не важно. Пытаясь взять под контроль собственное сердце, бьющееся в истерике, он слабо улыбнулся: - Ты так не и показал мне дом. - Тебе действительно хочется посмотреть дом? – почти жалобно спросил Макс. Наверное, он сейчас щенка подзаборного напоминает. А в любимых глазах что? Горечь? – Можно в другой раз? Я… не смогу, Мир… Я не смогу. Я слишком тебя… хочу! «Тогда почему ты отшатнулся от меня?!» - в глазах застыл немой вопрос. А потом… тело все решило само. Шаг, еще. Ступенька. В животе спиралькой скручивался сладкий ужас. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что сейчас, наверное, он похож на девственницу в первую брачную ночь, и нервный смех всколыхнулся внутри. Какой бред… Ближе, еще шаг. Ну же, Макс, пожалуйста… Хоть слово. - Мир?.. – Макс потянулся к нему, чуть нахмурившись, не понимая ничего. Все же было хорошо? Ведь так? И почему внутри трясет ТАК? И хочется, чтобы ОН наконец прекратил, утихомирил эту дрожь. – Мир, если ты не… - Максим на миг прикрыл глаза – Я пойму. Мир только выдохнул, чувствуя, как внутри начинают лопаться пузырьки шампанского. Кому из них восемнадцать? Он в два шага преодолел расстояние до Макса, выпростал руку из полотенца, оголив плечо, и кончиком пальца собрал с груди капельки воды. - Трусишка ты мой… - еле слышно произнес Мир. - Твой, - Макс выдохнул и поцеловал его обнажившееся плечо. Смутился, покраснел, как девчонка, густо, кажется, до самых корней мокрых волос. Неловко обнял Мира за талию и принялся аккуратно пятиться назад, молясь только, чтоб не растянуться на полу, иначе останется со стыда сквозь этот самый пол провалиться. – Это… коридор второго этажа… - ресницы дрожали, губы прыгали, тихий смех рвался наружу, нервный, испуганный. – Если топать по нему… - шепот терялся в мокрых сладко пахнущих волосах Мира, – мы придем к самой дальней комнате… К моей… вот как раз сейчас… мы в нее и ввалимся… потому что я - балда… Мир тихо засмеялся, остро чувствуя, как сжимаются руки вокруг его талии, а горячее дыхание согревает шею. - Самая дальняя… - он скользил кончиками пальцев по скулам, не в силах противиться простому, но безумно сильному желанию – прикоснуться. – Самая закрытая. Пусти меня в свой мир, Макс. Позволь… - Входи, - вдруг совершенно серьезно прошептал Макс, толкая бедром дверь. – Не заперто. Для тебя. Не заперто. В комнате – полумрак, бархатистый и уютный. Светится неярко настольная лампа на письменном столе, вырывая из темноты угол массивного книжного шкафа. На полу – лохматый ковер. Кровать спрятана в нише, не сразу заметишь этот темный уголок. И повсюду – книги, листочки, записочки… белеют, желтеют осенними листьями… На глобус в углу напялен шутовской колпак, а на вешалку наброшен флаг какой-то «банановой» республики. Безжалостно поставлен в самый дальний угол мордой к стене огромный плюшевый медведь… на кресле перед компьютером – разбросанная одежда. - Я… - Макс закусил губу и зажмурился. – Вот… весь я… Бери, если хочешь… - Хочу, - Мир подался вперед, касаясь губами губ. Легко, почти невесомо. Отстранился, оглядываясь. – Мне нравится твой мир. Он… теплый, - крутанулся вокруг себя и еле успел поймать на бедрах начавшее сползать полотенце. Кинул на Макса смущенный взгляд и отвернулся, не зная, что делать дальше и что сказать. - Мир… - сердце ухнуло, провалилось куда-то и душа за ним следом. И хотелось верить, что не в пятки. – Мир… - Макс шагнул вперед, перехватил сильные тонкие руки, разводя в стороны, не позволяя вновь замотаться в полотенце, и грудью прижался к его спине. Опустил голову на плечо, всем телом ощущая близость. Он есть. Он рядом. И если уронить это чертово полотенце – можно переплести пальцы и целоваться до одури, пока пар из ушей не повалит или… Тронь Мира – зазвенит. Как струна гитарная. Напряженный, тонкий. Солоно. Кровь на губах? Откуда? Прикусил так сильно… и не заметил. Мир рванулся, развернулся, забыв про улетевшее на пол полотенце, и застыл под взглядом Макса. С румянцем на щеках, обнаженный, почти возбужденный… Ни капли стыда и пошлости. Он знал… Знал, видел свое отражение в голубых глазах. Прекрасное. Чистое. И Мир потянулся к нему. Руки протянул, душу отдавая: - Иди ко мне… Взгляд за взгляд, душу за душу, касание за касание. Макс слизнул капельку крови, выступившую на нижней губе. - Я люблю тебя, Мир, - принимая дар, себя вручая. И все, и никаких больше слов. Поцелуй, и пальцы чутко очерчивают скулы, шею, плечи. И мешают, мешают чертовы джинсы, чтоб телом к телу, кожей к коже. А стряхнуть – нужно разомкнуть объятия, пусть на миг, но разомкнуть. Мир выгнулся, доверчиво приникая к напряженному телу. Сильному, горячему. Принял долгий поцелуй и отступил на шаг, не отпуская губ. Еще шаг, еще… Туда, где тень. Где скроет полумрак румянец смущения. Мгновение, и Мир мягко выскользнул из объятий, опускаясь на кровать. Откидываясь, опираясь на руки. Улыбаясь шало и немного безумно. Шаг вперед, еще один и еще… Макс шел за ним, как привязанный, прикованный сердцем. И лишь когда тонкое тело коснулось белоснежных простыней – замер, рассматривая светлое на светлом, пытаясь запомнить каждую черточку, каждое родимое пятнышко. Волшебство. Чудо. Смешно или нет, но никогда в жизни ему не хотелось так… всего. Владеть и отдаться, смотреть, прикасаться, целовать, слышать вздохи, вскрики и кричать самому. Звук расстегиваемой «молнии» прорезал тишину, нарушаемую только их дыханием, и когда он наконец стряхнул чуть влажные джинсы, понимание превратилось в твердую решимость. Вспомни, что тебе нравится. Когда губами касаются вот здесь, у основания шеи, а потом скользят вниз, по груди. И, да, ты вздыхаешь так сладко, если языком очертить темные солнышки сосков… Расслабленное тело напрягается снова, и под ладонями отчетливо проступают литые мышцы. Мир глухо застонал сквозь стиснутые зубы и выгнулся навстречу робким, пока еще не сильным поцелуям. Как… горячо… Сильное тело, тяжелое – вдавливает в матрас, возбуждает. Провести ладонями по спине, бокам. Потянуться и лизнуть кончик губ, умоляя о поцелуе. Настоящем, глубоком. После которого не останется ничего, кроме них. И Макс не позволил отстраниться. Точно кто отпустил поводья, предоставив его – ему самому. Он не знал, не помнил, сколько их было, поцелуев. Вот только этот – пил их души, жадно, властно, отнимал дыхание, выжигал глубоко внутри то самое, сплавляя их в единое целое. Точка невозвращения, после которой нет ничего, кроме них. - Макс… - Мир со всхлипом оторвался от терзающих его губ. Вдохнул и уже сам приник к ним. Лаская сильно, почти больно. А потом просил прощение, едва касаясь кончиком языка. Скулы, щеки, лоб, светлые пряди волос. И мало. МАЛО! Как две половины единого целого, идеально совпадающие. Изгибами тел, сплетенными пальцами, слитыми губами, собирающими тихие стоны. - Люби меня… И голубые глаза почти почернели. Поцелуй жалящий, поцелуй нежный. Губы, руки… как это может быть? Как это может НЕ быть? Природа не подскажет, но подскажет он сам. Это ведь похоже на танец. Занятие любовью… Когда измученное ласками тело раскрывается само, когда не остается тайн, когда возбуждение столь сильно, что становится все равно, что в ответ на поцелуй следует короткий укус. Это не стыдно… нет, не стыдно, когда напрочь сносит с тормозов от одного только вида напряженной налитой плоти любимого. Это страшно… Быть таким открытым, таким доступным. Позволить увидеть свое все самое потаенное, почувствовать. Дрожь, стон. И сверкающая капелька на вершинке. Провести пальцем, вскинуть взгляд – понравилось ли? Облизнуться и снова - к губам. Сильно, страстно. Раскрываясь до конца. …и захлебнуться стоном. И податься бедрами вперед. Это уже не бабочки внизу живота. Нет легкости, есть тяжесть расплавленного металла во всем теле, есть кровь, бьющаяся в висках… И холодок страха, почти что зарождающаяся паника. Гормоны… любовь… кому из них почти-двадцать? Мир… Мир не девчонка. И его тело, о, здравствуй, капитан очевидность… его восхитительное, сильное тело не примет вторжения. Ну что, Макс… Чем выше любовь, тем ниже поцелуи… поцелуи… и ниже, ниже, пока не сомкнутся губы на солоноватой плоти, пока не коснется язык узкого колечка мышц, щедро делясь влагой. Но этого мало, так мало! - МАКС!!! – крик, перешедший в отчаянный стон. Краска на щеки, волосы по подушке. Зажмуриться сильно, прикусить ребро ладони. Потому что держать в себе – невозможно. А кричать… - Макс, Макс, Макс… - лихорадочный шепот. И арка спины над кроватью и бесстыдно раскинутые ноги. Пальцы, погружающиеся в непослушные светлые пряди. Остановись… Нет, продолжай! Стыдно. Плевать. - Макс… - громкие стоны, жаркие. – Макс, Максим… Люби… А Макс чуть не выл. До боли хотелось. До боли, до полного помутнения в мозгах… Каждый стон по нервам, каждый вскрик… Господи, пожалуйста, пусть не больно… - Мир, миленький… Ну хоть бы немножечко его почувствовать… Хорошо что он не гигант. Может, первый раз в жизни и порадовался! Вскинул взгляд на напряженное лицо, чувствуя, как текут по щекам слезы. И черт его знает, от восторга, ужаса или бесконечной нежности. - Обними меня… крепко-крепко… - и медленно, стараясь не заорать в голос от восторга – вперед, вглубь противящегося проникновению тела, тесного, дрожащего. – Прости меня… прости… Больно… До крика больно. До вибрирующего в горле стона. Но только зубы стиснуты. Не напугать, не оттолкнуть. Только выдох: - Больно… Подожди… Подожди… - и почти сразу – успеть поймать испуганно дернувшегося назад любимого. – Нет! Не уходи… Просто… подожди… Макс замер, уткнувшись лицом куда-то в шею Мира, шепча, шепча то самое, простое: – Прости меня… Люблю… люблю… - глотая слезы, соленые, горькие от привкуса крови с искусанных губ. Замер, окаменел, хоть так хотелось, отчаянно, до ломоты в звенящем от напряжения теле двигаться, двигаться, выплескивать безумное возбуждение. Секунда, две… Боль утихает, освобождая разум. И тогда приходит понимание. Они вместе. Друг в друге. И быть ближе уже невозможно. А хочется слиться, врасти. Дыхание на шее, ожоги чужих слез. И восхитительная тяжесть дрожащего тела. Обнять. Прижаться. Выгнуться, бессознательно ища… что-то… И ухнуть с головой в яркие вспышки под веками. - Давай, Макс… Двигайся. Вылюби меня… Чтобы только твой… Не пошлость. Вырубающая мозги непристойность, на выдохе, яростным шепотом, карамель и корица послевкусием. И толчок, и голова кругом и густой, как патока воздух. И безумный шепот в ответ, переходящий в стон: - Мир… Мой Мир… Сильно. Мягко. Глубоко. Боль. Радость. Слеза на кончиках ресниц: не выдержал, не смог стерпеть… - Твой… Только твой… А потом – навстречу. Жадно, жарко, ловя ритм. Языком по губам: пересохли. Зажмуриться, податься вперед, идя за желанием тела. Любимого – в кольцо рук, ног, бедер. И подставляться, подставляться под его голодные поцелуи. Люби… - Еще… - тихий выдох. И, как награда – вспышка под веками, когда внутри что-то взрывается ярчайшим удовольствием. – Еще! …и еще, и еще, и снова, пока не захлебнулся мучительным хриплым стоном, пока не хлынули из-под зажмуренных век соленые потоки, мешаясь с бисеринками пота над губами, пока не растворился этот стон-крик в чужом теле. Чужом? Нет. В теле одном на двоих. Двое? Их двое? Полно… Один. Одно существо, стонущее, плачущее, восторженное, пылающее. - Мааакс… - выгнуться навстречу, принимая в себя так глубоко, как только можно. Податься вперед, сцеловывая со щек, скул прозрачные капельки. И снова – в ритм, которого уже мало. МАЛО. И тихо-тихо попросить: - Поцелуй меня… Приоткрытые, алые от поцелуев губы. Так сладко целовать, покусывать, впиваться, чувствовать, как пульсирует в них кровь, как бьется сердце, бешено, безумно. Это уже не нежность. Но и не жестокость. Скорее любовь – без жалости, без пощады, когда наги не тела, а души. Когда достаточно одного только взгляда в никуда, в пустые глаза, которые вот так же смотрят в тебя, чтобы умереть. Оторваться лишь на секунду. А потом снова и снова глушить свои стоны в ЕГО губах. Медленно, неторопливо. Горячо, горячо, жарко, невыносимо. И терпеть больше нет сил. Только снова умолять, держась на последнем вздохе: - Быстрее, Макс… Пожалуйста, быстрее. Сильнее. Так, чтобы выжечь изнутри клеймо принадлежности. Такое же, какое нарисовали на его коже обжигающие губы. «Мой Мир. Мой». Быстрее, сильнее, глубже, срываться в сумасшедший, нереальный ритм, и не бояться, что сердце может не выдержать. Просто не выдержать. Потому что пока ОН смотрит ТАК… можно все. Быстрее, сильнее, глубже, и целовать так, чтоб оставались следы, чтоб яркими вспышками на золотистой коже – мой Мир, мой, ничей больше! Вскрикнуть, взвиться, задыхаясь и шепча бред. Поймать сведенными преодоргазменной судорогой губами ответный вздох и ухнуть с головой в чистейшее удовольствие, от которого все внутри пылает. Сжаться так, чтобы вырвать из груди любимого мучительный стон и разлететься вязкими, тягучими каплями. *** Тело – пронзительно-легкое и пустое. А душа, кажется, еще шныряет где-то там, ближе к небу, ближе к дождю. Макс медленно открыл глаза. Опустошенный, усталый, но первый раз в жизни абсолютно и безоговорочно счастливый. Ладонь на груди, влажные волосы, подрагивающие ресницы… Это он ТАК обошелся с его губами? Боже… Макс потянулся, легонько лизнул, точно выпрашивая прощения. Совсем не хочется шевелиться. Эхом по телу гуляют отголоски удовольствия, тающего, как мороженое на солнце. - Спасибо… - Вот теперь совестно. За белесые потеки между бедер, за причиненную боль, за собственный оглушительный восторг. Макс уголком простыни осторожно стер с живота и ног Мира остатки семени и, не сдержавшись, коснулся истерзанными сухими губами трогательно дрогнувшей впадинки пупка. Мир выдохнул, слабо улыбнулся, словно все еще летая там, где осталась его душа, и потянулся к Максу. - Это тебе спасибо… Зарылся в его объятия, как в мамину шаль, прячась. От саднящей боли, от мыслей своих прячась. - Как в старом мульте… «Это тебе… А за что? Просто так!» - тихо рассмеялся Макс. Тонкий запах волос, легкий запах пота. Не тяжелого мускусного, мужского. Терпкого. Запах Мира. Вкус Мира. – За то, что ты есть. Спасибо… - Ой, дурак… - одними губами произнес Мир, закрывая глаза и рисуя кончиками пальцев узоры на влажной коже груди, не в силах отодвинуться достаточно далеко для того, чтобы вытащить одеяло и прикрыться от прохлады, ласкающей остывающее тело там, где оно не было крепко прижато к Максу. – Я люблю тебя… Макс довольно жмурился, как большой кот, подставивший бока ласковой хозяйской руке. Запоздало пришел страх, безжалостно отметенный в сторону. Если однажды Мир от него устанет – сломать его, Макса, будет не сложно. Но это самое «Я люблю тебя» заставляло сердце биться быстрее, рваться в ЕГО руки. - Очень больно было? Мир задумался, вспоминая. Боль и сейчас гуляла в теле. Сладкая, тягучая… Такая нужная. Как и та, что была в самом начале, в первые минуты их близости. Неловкой. Чуть неуклюжей и неумелой. Но такой… охренительной близости. - Нет, - он потерся щекой о плечо Макса. Выдохнул, потянулся, выгибаясь и невольно шипя сквозь зубы от прошившего все тело разряда боли. Не сильной. Просто… резкой. - Боже… - Макс застонал. – Я – идиот. Придурок несчастный… таланту господь отсыпал щедро, а мозгов дать позабыл. Тебе же танцевать, а я тебя…Ты же теперь… твою мааааать… - Тсс, тихо, - Мир накрыл его рот ладонью и, глядя в глаза, проговорил. – Все со мной хорошо. Ты… - сейчас, почему-то именно сейчас говорить об этом было неловко, - ничего не порвал. Просто болят растянутые мышцы. Пройдет, - пару мгновений он просто смотрел в искрящиеся голубые глаза, а потом с сожалением попытался выбраться из рук Макса. – А вот домой мне пора. Уже поздно, отец будет волноваться. Да и твои… могут прийти с минуты на минуту. Адрес только скажи – я такси вызову. - Умгу, - промычал Макс, целуя его ладонь. – Разогнался. Вот прям щаз все брошу и побегу тебе адрес говорить… «Мерин» мне на что? Вид у тебя…вылюбленный донельзя. У тебя на лице все написано. Я тебя в такси к чужому мужику не пущу. Мало, что ли, извращенцев? – отпускать не хотелось. Хотелось узнать: каково это, когда в одной постели просыпаешься. Какой он утром – заспанный? Сердитый? Но Мир был прав. Последнее дело заставлять ждать отца. Отцы… они странно проницательные люди. Возражать предложению Макса не хотелось. Да и какое может быть возражение, если дорога – это лишние полчаса, а то и час вместе? И расставание можно оттянуть. - Спасибо, - Мир потянулся вперед, ловя опухшие губы Макса. На целую минуту они словно выпали из этой вселенной, а потом Мир вывернулся из объятий и осторожно встал с кровати. Прислушиваясь к себе, сделал шаг и застыл в нерешительности. Его майка – в машине Макса, джинсы – в ванной. Да и то все залито колой. Ничуть не стесняясь своей наготы, даже не думая о ней, Мир повернулся к лежащему на кровати Максу: - Одолжишь брюки до дома добраться? Макс? - Одолжу, конечно. А майку не отдам. Себе оставлю. Стану вдохновляться, вспоминая долгими днями о тебе… - несколько бесконечно долгих секунд Макс напряженно наблюдал за Миром. Нет, обошлось. Но черт!!! Разомлевший, растрепанный, откровенно за…любленный, он выглядел божеством. – И брюки, и футболку. И карету для Золушки. Кучер, правда, приставать станет непристойно… Выбрался из постели, добрел до шкафа-купе, долго рылся в вещах, даже не подумав набросить на себя хоть что-нибудь, пока не выудил вытертые голубого цвета джинсы значительно уже тех, которые днем болтались на нем и футболку в тон. - Я их пару лет назад носил… на тебя в пору должно быть. - Паяц, - почти нежно произнес Мир, улыбаясь и принимая из рук Макса одежду. – Спасибо. На мгновение замер, разглядывая джинсы, а потом, кинув лукавый взгляд из-под ресниц, быстро натянул их на себя. Прямо так, без белья. И даже не поморщившись. Также быстро надел майку, провел по волосам, пытаясь придать им хоть какое-то подобие порядка. Теперь в ванную комнату – собрать свои вещи и можно ехать. Если бы еще Макс не смотрел так, словно и не было полчаса назад этого сумасшествия… …Макс быстро оделся, сделав себе только одну поблажку: напрочь проигнорировал рубашку. По дороге вниз сунул в карман ключи и права и уже у двери, перехватив Мира, еще раз заглянул ему в глаза. - Ратмир Бикбаев… знаешь, я, кажется, понял. На тебя равнодушно смотреть невозможно, – и, касаясь губ: - прибей меня, если я ревновать тебя начну к каждому столбу, ладно? - Могу ответить тебе той же просьбой, - Мир только вздохнул. – Ну, что, поехали? - Поехали, - кивнул Макс, открывая дверь и пропуская Мира вперед себя. Пискнул замок, вспыхнул свет, освещая двор, мигнул «габаритами»джип. – Я очень не хочу тебя отпускать. И когда-нибудь обязательно увижу, как ты просыпаешься… Как жмуришься или хмуришься, какой растрепанный ты бываешь, когда утром выбираешься из постели. Мир вздрогнул, сделал пару шагов к машине, а потом замер на месте, развернулся к стоящему за спиной Максу и выдохнул: - Беззащитный. Так что это не самое приятное зрелище, - потеряно улыбнулся, и направился к машине, уже жалея, что вообще это сказал. - Можно, я буду тебя защищать?.. – Макс нагнал его, осторожно коснулся ладонью шеи, очертил пальцами выступающий позвонок и прижался к нему губами. Мир втянул воздух сквозь зубы, когда в теле плеснуло удовольствием и жаром от этой такой простой, но невозможно интимной ласки. Он резко развернулся и шепнул, чувствуя, как дрожат губы: - Защити. Сказал и замер, глядя в голубые глаза. Да что с ним сегодня такое? Почему он не может… снова надеть свою маску? Макс не улыбнулся, просто притянул к себе и крепко обнял, вдыхая запах еще чуть влажных волос, всем телом впитывая тепло. Родное тепло. Тепло любимого человека. ЛЮБИМОГО. Так странно, так страшно и невыносимо прекрасно. - Надо ехать… Не хочу, но надо. – Макс нехотя разжал руки, чувствуя, как рвется из груди сердце, навстречу этому невозможному человеку, так быстро, так внезапно ворвавшемуся в его жизнь. Это только говорят, что не бывает незаменимых людей. Бывают. Есть. Особенно, если эти люди – половинки души. Под ногами снова хрустит гравий. Мягко хлопнула дверь авто, утробно взревел мотор. Еще немногого времени, поездка до дома Мира и… все… Как долго они не увидятся? Как скоро снова можно будет обнять и пить поцелуи и стоны? А Мир словно кутался в мягкую, уютную тишину салона. Теплую, ласкающую. Да и зачем нужны слова, если, казалось, сама тишина была полна мыслями и чувствами? Но хотелось сказать так много, а времени было так мало. И пробок, как назло, на дорогах нет. - Макс… - поколебавшись, начал Мир. – Послушай…. Я не хочу ничего обещать, не хочу ничего загадывать. Никто из нас не знает, как повернется жизнь. Как и то, сколько все это продлится. Сейчас я просто попрошу тебя. Если вдруг… Если вдруг ты влюбишься или я надоем тебе – скажи об этом сразу, - он зажмурился, сам страшась своих слов. – Я не хочу расставаться так, как ОНИ. Первый раз в жизни машина ползла, как подбитая черепаха. Шестьдесят, не выше. Может потому ДПС-ники на выезде из квартала удивленно посмотрели вслед «мерину», обычно летающему здесь, невзирая на поворот и светофор. - Они расстались не потому, что отец… что он влюбился, - Макс тяжело вздохнул. – Он с трудом переносит мать. Это я теперь понимаю почему. Они расстались, потому что должен был появиться я. Нет, он напрямую этого мне не сказал, и не скажет никогда. Просто… мне девятнадцать. Понимаешь? Это значит, что когда они… когда это случилось… Я был эмбрионом хвостатым. А он уже любил меня. Нет. ТАК мы не расстанемся. - В этом нет твоей вины, - Мир нахмурился, различив в спокойном голосе Макса знакомые нотки. - Но я говорил не об этом. А о том, что мой отец до сих пор не знает, почему это все случилось с ними. Я не знаю, почему твой отец так и не рассказал ему всего. Хотя... не думаю, что это, в конце концов, что-нибудь бы изменило. Просто... отец сделал все, чтобы исчез из жизни Дима Бикбаев. Чтобы даже имя его нигде не проскальзывало. Он же никогда мне ничего не рассказывает. Никогда не говорит о своей жизни ДО меня. А я… Раньше меня это не особо интересовало, а теперь… Я просто боюсь его об этом спрашивать. Все, что я знаю о той его жизни – это рассказы деда и дяди Саши, да Интернет. Фотографии, видео. Знаешь… Это больно. Смотреть и знать, чем закончилась их любовь. Пеплом. И я не верю, что они не могли что-то исправить. Поэтому и говорю – не хочу так. Медленно умирать на протяжении двадцати лет. Я верю тебе. И надеюсь, что ты не будешь мне врать, если… В общем, просто будь со мной честным, ладно? - Мне нечего от тебя скрывать. У меня никого нет… кроме тебя. Моих приятелей ты видел. У меня есть подруга, но сейчас она в Питере и когда вернется – я не знаю. У нас специфичные отношения… даже очень. Мы с ней друг друга прикрываем, если надо. Правда… скорее я ее. И кроме тебя у меня нет секретов. Ты мой самый большой секрет, Мир, – Максим свернул с основной дороги и еще больше сбросил скорость. – Если ты хочешь что-то знать – просто спрашивай. А прятаться я не стану. - Я… Хорошо, - Мир слабо улыбнулся и отвернулся к окну. Макс живет настоящим. И будущее его не пугает так, как пугает оно его, Мира. Хотя, может, Макс и прав. И надо действительно жить настоящим. Именно настоящим. А проблемы… Решать по мере их наступления. – Я не надеюсь, что у нас все будет гладко. Но надеюсь, что нам не придется разбираться с этим поодиночке. Извини, кажется, не нужно было поднимать эту тему сейчас. - Нет, все нормально, Мир. – Макс улыбнулся одними уголками губ. – И правильно. Я не хочу потерять тебя только потому, что о чем-то забыл сказать или что-то упустил. Пусть будет больно. Но честно. Мир благодарно ему улыбнулся, а потом, разглядев знакомые очертания родного дома, с сожалением выдохнул: - Вот и все, приехали. Не дожидаясь, пока машина остановится, отстегнул ремень безопасности и повернулся к Максу. Провел по сжатым на руле пальцам. - Давай прощаться? Макс аккуратно припарковался у бордюра и заглушил мотор. Легкое прикосновение вызвало в теле просто-таки шторм. Плеснуло, обожгло, заставило до боли закусить губы. В глазах вспыхнули и опали языки воистину адского пламени. Он отпустил руль, ловя пальцы Мира. - Надолго? - Не знаю, - Мир потеряно огляделся. – Я, правда, не знаю. Репетиции каждый день, да и ты не самый свободный студент на свете. А теперь, когда добавился еще и театр… Может, завтра? Если ты свободен, мы могли бы встретиться в театре после моей репетиции. - Хочешь погулять? Или где-нибудь посидеть? – Макс осторожно коснулся ладонью его щеки и заставил смотреть в глаза. – Мир… если ты не хочешь, я не… Я не буду маячить у тебя перед глазами. Меня и без того бывает слишком много… И я… Я просто… Я не хочу больше причинить тебе боли. Ты танцор. Тебе репетировать, танцевать. - Нет, мне тебя уже мало, – Мир с удовольствием прижался щекой к теплой ладони. – А боль… - он на мгновение отвел взгляд, а потом вдруг лукаво посмотрел сквозь ресницы. – Все дело в тренировке. - Ммм?.. – Макс не удержался, прижался губами к губам Мира и замер. Ресницы дрогнули. – Потренируешь меня? Мир на мгновение застыл. Он… правильно все понял? - Я… ведь тоже не хочу приносить тебе боль, - Мир коснулся уголка его губ и отстранился. Замер в паре сантиметров от его лица, с отчаянием понимая, что не может, не хочет уходить. Так просто – развернуться, открыть дверь и выйти из машины. Просто… и сложно. Заставить себя оторвать взгляд от потемневших глаз, перестать любоваться длинными, пушистыми ресницами. - Но мне, в отличие от тебя, летать не нужно, - прошептал Макс в губы. – Я лечу, когда вижу тебя. - Хорошо, - выдохнул Мир, прячась за ресницами и давая себе слово, что… - Посмотрим. Давай не будем загадывать, ладно? Ты живешь сегодняшним днем. Теперь я тоже так буду, - близость губ манила, звала. - Хорошо… - Макс улыбнулся чуть шире. – Не будем. Тогда… до завтра? Я буду тебя ждать. Ты только, если что позвони, ладно?.. Боже, я ведь даже телефона твоего не знаю… Отчаянно хотелось запустить пальцы в волосы Мира, притянуть к себе и целовать, целовать, отчаянно, долго, но… стоит только коснуться – и все. Не отпустит. Просто не сможет. Сойдет с ума, здесь, в салоне машины, так… пошло? Нет, не пошло. Если тянет, если до одури хочется – не пошло. Страшно. - У отца возьмешь… - почти простонал Мир, горячо шепча и обжигая приоткрытые губы, от которых он просто не мог отвести взгляд. Ближе, еще ближе… Почти касание… Макс вцепился в руль, как утопающий хватается за соломинку. До боли, до побелевших от напряжения пальцев. Из горла вырвалось нечто. Не то стон, не то рычание и в почерневших глазах плеснула боль. - Миииир… Пожалуйста… иди… иначе домой ты сегодня не попадешь… А завтра вряд ли ходить сможешь… - Прости, - в глазах Мира засияли сожаление и вина. – Я не специально, - он слабо улыбнулся, на мгновение прижался к губам Макса, даря прощальный поцелуй, и отвернулся, потянувшись к дверце. – До завтра. - Я люблю тебя, - шепнул Макс ему в спину. Дверца захлопнулась, и сил на то, чтоб и дальше удерживать себя не осталось. Он уткнулся лицом в скрещенные на руле руки и судорожно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Кажется, эта ночь будет очень долгой. Просто-таки бесконечной. Дорога домой размылась в памяти. Он просто несся по ночному городу, не видя перед собой ничего и никого. И не иначе как чудом можно было назвать тот факт, что добрался Макс в целости и сохранности и без приключений. Нет, ТАК любить – нельзя. Страшно, больно, нежно, жарко… Так трепетно. Так горько. Прорастая друг в друга с каждый вздохом, с каждым новым поцелуем. Когда уже нельзя разделить дыхание и биение сердца. Когда уже ничего разделить нельзя. Разум корчится и вопит: - нельзя. Сердце дрожит и возражает: - поздно. Он взлетел бы к себе, он вопил бы от счастья, если бы не было счастье щедро приправлено болью. Если дети ТАК любят, то как любили ОНИ? Сколько боли причинили друг другу расставанием? Макс медленно поднялся к себе в комнату и, не раздеваясь, рухнул на разоренную постель, уткнувшись лицом в подушку, которая все еще пахла Миром. Нашарил простынь, притянул к себе, и ощущения накатили по новой, погребая его под жаром фантомных поцелуев, прикосновений, ласк. Макс тихо-тихо застонал, скорчившись на кровати. Больно. Хорошо. Мало. 5. «…как у Сэлинджера. Только у мэтра – над пропастью во ржи. А мы с тобой окончательно во лжи потерялись. Так и стоим. Над пропастью. Во лжи. И ни спрыгнуть, чтоб все завершить хоть как-то, ни назад повернуть, потому что позади, в десятке шагов – такая же пропасть. Выхода нет… - Нет, ты не сделаешь этого!.. - Отчего ж нет? – шало улыбнулся Джой, нажимая на спусковой крючок. Прогремел выстрел. Таша отчаянно завизжала и упала на пол, зажимая уши. - Джоооой!.. НЕТ!! – Ари страшно закричал и бросился к безвольно осевшему в огромное кресло Сергею. Остро пахнуло кровью, и, не дойдя до кресла пары шагов, Аристарха согнуло, в рвотных позывах. Джой был мертв. И этого факта уже не изменит ничто…» Многоточие или точка? Пожалуй, многоточие и конец главы. Странно, почему именно теперь, когда он планировал взяться за «Веру непрощенных», внезапно вспомнилась эта задумка? Мистический детектив, герои которого появились на свет одновременно с Миром. Дима откинулся в кресле и закурил. «Над пропастью во ЛЖИ». В плагиате обвинят или нет? Все-таки название созвучное с бессмертным творением классика, но настолько подходит стремительно растущей книге, что менять его сейчас уже бесполезно. Рабочий вариант накрепко приклеился, и даже в мыслях Дима называл свое творение именно так. Ари Крылатов и Сергей Джой. Наташа Платова и Мила Нестеренко. Герои. Люди, бывшие когда-то в его жизни. Просто сменившие имена. Вот только характеры остались слишком узнаваемыми. Да и ситуация… Нет, если все повесить на призрака – выйдет как в дешевой бульварной страшилке. Остается мистификация, но тогда это не мистический, а детектив. Есть вариант… с фантомной болью. Когда одному не хватает другого. Когда главный герой, оставшийся в живых, медленно сходит с ума, потому что отовсюду ему мерещится тот, закончивший собственное существование, поставив жирную точку. Пулей в лоб. Фантомная боль. Жуткая штука. Когда еще кажется, что у тебя есть сердце, есть душа и они даже болят. А потом смотришь на фото в журнале и понимаешь, что вот она, душа… вот оно – сердце… Там. И боль сменяется пустотой. - Вниз лечу без крыльев за спиной, Словно изгнанный тобой из рая… Точку. Давно пора поставить точку. Забыть. Только простить не выходит. А без прощения забвения нет. Он обречен. Он проклят. Изгнан из рая. И больше всего на свете боится потерять свой крохотный мирок, все, что у него осталось. Ошметки прежнего огромного мира, который к его ногам так и не положил голубоглазый мальчик. Бесконечно, до ненависти любимый. С любовью проклинаемый и… благословляемый. Всегда. Дима глянул на часы и нахмурился. Потянулся, было, за телефоном, но отложил. Не хорошо это, контролировать каждый шаг. Ну, подергаешься, Бикбаев, потом перестанешь. В конечном итоге – Миру даже не шестнадцать. И звонить через каждые пятнадцать минут – значит не доверять ему. Он взрослый мальчик… взрослый и самостоятельный. Репетиция затянулась? Герасимов совсем обалдел, так народ иметь? В хвост и в гриву?.. Все, все нормально, не кипятись. Это – работа. И сомневаться в ней не нужно. И все-таки, когда в замке повернулся ключ, Дима не выдержал. Поднялся с места и почти бегом вышел в холл. 6. Мир еще постоял на крыльце, скрытый полумраком, наблюдая за удаляющимися огоньками машины и чувствуя себя так, словно у него вырвали сердце. И увезли, оставив в груди одну сплошную рану. Мир стиснул зубы и повернулся к двери. Плевать… Пусть больно. Пусть страшно. И все равно, чем это закончится. Потому что только сейчас он чувствует себя по-настоящему живым. Целым. Законченным. Вот только… …предатель. В голове всплывает только это слово. ПРЕ-ДА-ТЕЛЬ. Папа… тихо умирает от тоски и боли по отцу его любимого. По человеку, который когда-то… Как смотреть теперь в его глаза? Смотреть и знать, что… Но ведь дети за отцов не отвечают! Нет… Отец не поймет. Не примет. Не увидит его, Максима за тенью его отца. Чееерт… ЧЕРТ!! Нельзя… Он будет врать. Смотреть в глаза и врать. Вдохновенно врать, правдиво. Потому что… Уничтожить мир отца он не посмеет, не сможет. А быть без Макса и медленно умирать всю жизнь, живя только тенью воспоминаний, как его собственный отец... Он тоже не сможет. Боже, и какая же сука эта жизнь… Мир выдохнул, провел по лицу, стирая с него все эмоции, пригладил волосы. Вспомнил об опять забытой сумке с вещами в машине Макса, выматерился и наконец вытащил ключ. Мысленно пожелав себе удачи и надеясь, что отец не услышит его прихода, сунул ключ в замок, провернул, толкнул дверь, переступил порог и ухнул в полные беспокойства, облегчения и еще какого-то непонятного чувства глаза вышедшего ему навстречу из кабинета отца. А тот смотрел в глаза Мира и терялся. Сын вернулся поздно. Но вернулся в целости и сохранности. На своих ногах, хоть и взъерошенный, усталый. Просто задержался на репетиции. Просто задержался… Просто задержался… Просто… Просто одет как-то непривычно. Незнакомо. Просто немного растерян. - Здравствуй, сын. – Дима осторожно коснулся его спутанных светлых волос и улыбнулся. - Привет, пап, - Мир отразил его улыбку. – Извини, что не предупредил о задержке. - Герасимов совсем загонял? – понимающе кивнул Дима, приобняв сына за плечи. – Он деспот, конечно, кого угодно заездит, но результат будет просто фантастичен. Только ты выглядишь очень усталым. Я беспокоюсь о тебе. Мир еле сдержался от того, чтобы с силой не прикусить губу. Отец не знает, КОГО Герасимов взял режиссером? Хотя… Нет, конечно, не знает. Иначе не был бы так спокоен. Сердце билось гулко, сильно, и Мир только молился о том, чтобы отец не услышал его стук. - Все нормально, пап. Просто до премьеры не так много осталось, у нас начались прогоны. Но нам даже иногда дают выходной, - он улыбнулся. - Мы с мамой думали, какой бы сюрприз устроить для тебя… - взгляд Димы, полный тепла и тревоги, внимательно скользил по лицу, по припухшим губам, по легким теням, залегшим под глазами, отметил немного неуверенную, неловкую походку. Травмировался? Не хочет говорить? Мальчик, сильный, красивый… - И решили, что спросим тебя, чего бы тебе хотелось. Все-таки день рождение и твоя премьера – достаточный повод, чтоб устроить что-нибудь грандиозное. М? «Я хочу, чтобы ты перестал страдать!» - Мир еле успел прикусить язык. И задумался. Все, что он хочет от жизни – это чтобы отец был счастлив и чтобы Макс был рядом. И чтобы не прятаться, не скрываться и не врать самому родному человеку. Но отец вряд ли будет рад услышать такие пожелания. - Я как-то еще не думал об этом, - Мир пожал плечами. – Да и я не люблю шумные вечеринки. Ты же знаешь… Тихий семейный ужин с самыми близкими людьми – это все, что мне нужно. - Ни машины, ни тура? Ни гранта в Нью-Йорке? – Дима удивленно выгнул бровь и присел в кресло. Тот факт, что Мир не любит вечеринки, клубы и прочие радости жизни, его не удивлял. Его в свое время шум толпы тоже напрягал и раздражал. Но чтоб у мальчишки желаний никаких не было? Мир отвел глаза. Машина… О, да, он был бы не прочь иметь машину. И у него даже есть на примете учитель по вождению. Тур? Тоже было бы неплохо. Хотя за свою недолгую жизнь он много где успел побывать с родителями. Теперь ему хотелось прокатиться куда-нибудь с Максом, но отцу этого не скажешь… - Пап, я, правда, не думал об этом. Хотя… машина звучит совсем неплохо, - он склонил голову к плечу, глядя на отца и мягко улыбаясь. – Очень даже неплохо. - Прекрасно, - уже теплее. И все-таки, что-то беспокоило, болезненно сжималось внутри. Что-то неуловимо не так. И давит, давит, как острое предчувствие скорой катастрофы. Мир близко и далеко. Вот он, протяни руку и коснешься мягкого трикотажа футболки, узких потертых джинсов, теплой руки. Но его… нет. Словно мыслями, сердцем он не здесь. Кто же эта девушка, поселившаяся в душе его сына? - Итак, в каком же авто тебе не стыдно будет рассекать перед нею? Мир растерялся. До этого он никогда всерьез не думал о том, что когда-нибудь у него будет машина. Она не была его мечтой, да и стандартные мальчишеские увлечения его как-то стороной обошли. Признаваться в этом почему-то было стыдно, но: - Я… плохо разбираюсь в них, пап. Наверное, что-нибудь похожее на меня, - неуверенно произнес он. – А давай… Я подумаю, в Интернете посмотрю, может, в пару салонов загляну, - «с Максом посоветуюсь» - чуть не слетело с языка. - Ратмир Бикбаев… - Дима расхохотался, потом поднялся, потянул за собой в кресло сына. С учетом комплекции в этом кожаном монстре вдвоем они поместились легко. Обнял за плечи, взъерошил волосы и легонько поцеловал в висок. И чуть не взвыл: на изящной шее сына под волосами наливался алым след. Совершенно недвусмысленный след. Сочный след поцелуя. Сильного и властного. И, что вероятно, весьма болезненного. – Ты меня изумляешь! Мальчишки в твоем возрасте интересуются всем чем угодно, а ты млеешь на репетициях и зубришь домашнее задание. Мир, не надо становиться похожим на старую деву… Иначе подарю синие гетры. И килт шотландский! Дима улыбался, а внутри нарастала паника. Та самая паника, что едва не обернулась безобразной истерикой на приеме. - Пап, ты в юности тоже не сильно машинами интересовался, - обиженно буркнул Мир. Ну, да, не похож он на остальных парней, и что с того? - Не дуйся, сын, - примирительно шепнул Дима. – Я понимаю, что ты половину сознательной жизни в подполье прожил. Знаешь, я только теперь понимаю, что очень многое в жизни прошло мимо меня. И мне бы не хотелось, чтоб ты повторил мои ошибки. - Ошибки… - эхом повторил Мир, чувствуя, что просто уплывает. От ощущения родного тепла рядом. От вины, от любви, от всего того, что случилось за последние дни. – Пап… А дети за ошибки родителей отвечают? – задумчиво спросил он и сам испугался. Замер, как зайчонок под кустом, молясь про себя, чтобы отцу не пришло в голову спросить, откуда у него взялся такой вопрос. Дима вздохнул и задумчиво принялся перебирать длинные прядки волос сына. Тонкие пальцы зарывались в светлую шевелюру, легонько гладили затылок, замирали, и снова продолжали свой медитативный танец. - Нет, Мир. Не отвечают. Они не виноваты в том, что появились на свет. Это была не их воля и не их выбор. Они не виноваты в том, что изломали чью-то жизнь. Они ведь не хотели этого. Может… Может, кто-то другой со мной не согласится. Но я считаю так. Мир застыл. Закаменел просто. Бездумно впитывая отцовскую ласку, смотрел прямо перед собой широко распахнутыми глазами и пытался… пытался… Он знает. ОН все знает. ЗНАЕТ!!! Мир с силой зажмурился, пытаясь справиться с шоком и накатывающей истерикой. Идиот… Какой же он идиот. С чего он вообще взял, что отец не знает, почему на самом деле они расстались с Соколовским? Потому что… Потому что думал, нет, искренне надеялся, что надежда еще жива. На то, что когда-нибудь отец будет улыбаться так, как на тех старых фотографиях. Что когда-нибудь он узнает, поймет и простит. Дурак. Размечтался. Отец знает… И все равно не может простить. До сих пор. Значит… Надежды никогда и не было. Он сам ее себе придумал. «Макс… Если когда-нибудь… Я не такой сильный. Я… не выживу». Мир сжал кулаки и встал. - Прости, папа… Но я, наверное, пойду к себе, - боясь поднять на отца взгляд, он смотрел на кончики своих кроссовок. – Сегодня был долгий день… - Мир?.. – окаменевшие плечи, остановившийся взгляд. Страх? Шок? Боль? Что происходит? – Что с тобой, сын? Мир, посмотри на меня, пожалуйста… Мир на мгновение опустил ресницы, жалея, что не обладает талантом Макса к лицедейству. Потому что… Смотреть в глаза отца… Ему нечего ответить. Только правду. А правда… - Надеюсь, что ты не забудешь свои слова, папа. Возможно… когда-нибудь я тебе напомню о них, - Мир на миг, на один короткий миг заглянул в глаза отца и тут же отвернулся. – Я правда устал, пап… Видишь, уже бред несу, - он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, насквозь фальшивой. – Спокойно ночи, папа. Дима беспомощно кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает противный ком. Что-то случилось. Что-то очень дурное. Что-то, от чего его сын теперь сам не свой. Неужели Вадим? Неужели кто-то посмел?! В душе плеснула ярость. Захотелось сейчас же, немедленно позвонить Герасимову и устроить ему разнос по всем статьям. Потому. Что. Кто-то. Посмел. Обидеть. Его. Сына. - Доброй ночи, – он легко поцеловал Мира и отпустил. Потому что надо. Потому что. - Я люблю тебя, пап. Я очень-очень тебя люблю, - одними губами шепнул Мир, глядя на него с искренней благодарностью. А потом вдруг продолжил, хотя сам собирался заканчивать разговор. - И у меня все в порядке. Правда. Просто я очень устал, - он не врал. Правда лилась с губ легко, мягко. – У нас сегодня был первый прогон. В костюмах и декорациях. С огнем, пап. Это было просто потрясающе, но слишком тяжело. Вот… как-то так… - он неловко, чуть застенчиво улыбнулся, умоляя про себя: «Поверь, пап, ну, пожалуйста, поверь. Я не хочу, чтобы ты так беспокоился обо мне». Дима страшно побледнел. Прогон. В костюмах и с огнем. Да, очень поздно он вспомнил о еще детских страхах Мира. О его боязни огня. Все крепки задним умом. Но Мир это выдержал. Выдержал! Ему есть чем гордиться. Только так хочется стереть эту усталость с родного лица, прижать к себе, убаюкать, как когда-то, в детстве. Нет, это не жалость. Это трепетная отцовская гордость и страх. Страх, что кто-то посмеет причинить его мальчику боль. - Я тоже люблю тебя, Мир, - улыбнулся Дима. Герасимов подождет. Главное, что это не пропасть. Нет, не пропасть. (так Дима называет ложь – прим. автора) - Я знаю, пап. Спасибо, - чувствуя, как улыбка отца мягко обволакивает его, снимает страх и боль, Мир облегченно выдохнул. Обошлось. Сегодня – обошлось. – Еще раз спокойной ночи, - он кивнул отцу и, повернувшись, направился к лестнице. Поднялся в комнату, закрыл дверь и устало опустился на кровать. Все события дня, такого долгого, почти бесконечного, вихрем закружились в памяти. Прогон, разговор на сцене, признания, Макс, Макс, и еще раз Макс. Первая близость, дорога домой, разговор с отцом. Боже, сколько всего… Неудивительно, что он чувствует себя выжатым, как лимон. А еще репетиция завтра… 7. Влад поставил машину на сигнализацию и тяжело поднялся на крыльцо. Этот день… нужно было наконец закончить. В последнее время торжественные приемы и прочие выходы в свет начали уже даже не раздражать, а бесить. Фальшивые улыбки, стремительно напивающаяся жена, молоденькие девушки, над которыми кто-то подшутил, сказав, что они умеют танцевать… Но сегодня Влад даже был рад окунуться в шум, суету и пошлость «тусовки». Это помогало не думать. Не вспоминать. Хотя перед глазами нет – нет, да и возникала картинка обнимающихся на стоянке мальчишек. Кажущихся такими беззащитными, трогательными. До одури влюбленными друг в друга. Как они с Димой когда-то… Влад переступил порог, погрузившись в полумрак дома, и устало прислонился спиной к двери. Да, больно. Да, страшно. За сына страшно. Любимого, изломанного сына. Такого сильного и такого беззащитного. За сердце его. И за Мира тоже страшно. Влад только усмехнулся криво. Кажется, он обрел еще одного сына. Которого будет защищать так же, как и своего собственного. Чтобы сумели сохранить, не разрушили то, что родилось между ними. Влад выпрямился и, развязывая на ходу галстук, пересек холл, поднялся по лестнице и, дойдя до комнаты сына, застыл в нерешительности перед его дверью. Что он ему скажет, о чем спросит? Вмешиваться в его отношения с Миром он не имел права, но… Они ведь могут и просто помолчать рядом. Усмехнувшись, Влад повесил галстук на ручку двери и негромко стукнул: - Максимус, к тебе можно? - Можно, пап… - отозвался Макс неожиданно низким, хриплым голосом. – Нужно. Не просто нужно, а очень нужно. Спросить, узнать, попросить, предупредить… Просто обнять, ощутить тяжелую отцовскую ладонь на голове, услышать голос и знать, что все снова хорошо. Все хорошо. Мир не рухнул, Луна с неба не сверзилась, а у него на лбу крупными буквами не написано «голубой». Макс сел на постели, притянув к груди ноги. О том, как выглядит, он мог разве что догадываться. Губы припухшие, искусанные, глаза больные. Любопытно, сколько отметин оставил на его теле Мир? Влад нахмурился, стоя у порога. Что-то в голосе Макса… - Надеюсь, ты там один, ребенок, - шепнул Влад себе под нос и толкнул дверь. Переступил порог, даже не пытаясь улыбнуться, зная, что сына этим не обманешь. Окинул быстрым взглядом комнату, сидящего на постели Макса и вдруг захотелось взвыть. Вот так просто закинуть голову и выпустить на волю зародившийся в горле почти звериный вой. Больно… Как же больно… Смотреть в родные глаза – обреченные, почти потухшие – больно. Неужели он ошибся? Боже, как же страшно… - Все в порядке, ребенок? – безжалостно задавив свою собственную боль, Влад подошел к постели и присел рядом с замершим сыном. Легко коснулся обнаженного плеча, рассеянным жестом поправил прядь волос. - Ты выглядишь… поломанным, - осторожно произнес он. Но Макс действительно выглядел так, словно случилось что-то очень страшное. Макс зажмурился и потянулся к отцу всем телом, из совершенно неудобной позы почти переполз, устроив голову у него на коленях. - Все хорошо, па. Только страшно, – он вздохнул. От отца едва уловимо пахло. Тепло и остро. Крышесносный микс дорогой туалетной воды и не менее дорогого элитного алкоголя. – Я не знал, что это будет вот… ТАК. Влад с силой закусил губу, запуская в волосы пальцы. Ребенок… Такой взрослый и такой маленький. Сын. - Как? – Влад провел кончиком пальца по виску, погладил прядку волос. – Больно? Страшно? Волшебно и сладко? По отдельности и все вместе? Я знаю, КАК это бывает, маленький. Но если ты счастлив… – Влад склонился к нему, безмолвно умоляя поделиться, рассказать. Успокоить его сердце. - Когда я… Когда я читал монолог, я не знал, что на самом деле сойду с ума … - каждое слово давалось Максу с трудом. И каждый вздох разрывал грудь. Горло сводило, хотелось не то плакать, не то хохотать, или просто скулить. Больно. Хорошо, до крика, до слез. Макс тихо ахнул, схватил руку отца и прижал к губам. – Я знаю его без году неделю, а, кажется, что целую жизнь. Я смотрю на него, и больше никого не вижу. Я говорю с ним обо всем, и мы понимаем друг друга. И я знаю… знаю, как и что… знаю где прикоснуться… знаю… чувствую… Макс свернулся клубком на руках отца, спрятался в его объятия, такие сильные, уверенные, такие понятные и родные. - Я не знал, что будет так… Что можно любить так… - Все хорошо, родной, все хорошо, - Влад убаюкивал его, как маленького. Обнимал за плечи, прижимал к себе в инстинктивной попытке уберечь, оградить. Вот только рассудок холодно отмечал – ничего не в порядке. И не спасти его, не уберечь. Потому что ЭТО – в его сердце, в нем самом. Жжет, царапает, ласкает. И что любовь Макса такая же проклятая, как и его. Одна. На всю жизнь. Похоже, любить Бикбаевых – их проклятье. - Прости, хороший мой. Но я не знаю, как тебе помочь, - чуть не плача, произнес Влад. – Только сказать… Если тебе хорошо с ним, если он – это все, что тебе нужно, то держи его. Крепко держи. Не отпускай и не слушай никого кроме своего сердца. И если тебе однажды покажется, что ты можешь пожертвовать своим чувством ради спокойной жизни и правильной репутации… Это ложь, Макс. И ни спокойная жизнь, ни репутация – ничего из этого для тебя больше не будет иметь значения, если ЕГО не будет рядом, понимаешь? Это больно. Это страшно. Но… без этого – еще страшнее. Ребенок… - Влад прижался губами к чистому лбу, - если бы я мог тебе помочь. Но я могу только быть рядом… - Как ты можешь жить без НЕГО?.. Как у тебя получается, если ты знаешь, что ОН где-то есть, думает о тебе… - Макс сжимал руку отца и лицо его заливали слезы. – Господи, как же я люблю его… Мир… Он врос в меня… И если Дмитрий так врос в тебя, как… тебе сил хватает… - У меня есть ты, - с каждой секундой Владу становилось все труднее дышать. – И есть то, что я люблю – моя работа. Это не дает сойти с ума. Я не умею писать книги, и стихи теперь тоже не пишу. Мои чувства – в музыке и танце. Если бы я держал все в себе… Макс, маленький мой… - Влад стирал слезинки с его щек и тихо умирал. Его сын – самый храбрый и самый сильный – не плакал, когда его везли в больницу после аварии. Не плакал и потом, когда заживали кости, а терапия сводила с ума даже Влада. Не плакал. А сейчас… Кого винить, кого проклинать? Того хрупкого мальчика с ЕГО глазами, что свел его сына с ума? Или себя – за то, что не смог… - Я виноват перед ним, Макс… Чтобы я ни сделал и ради чего – я виноват. Потому что ошибся в самом начале, пустив в свою, нет, нашу жизнь тех, кто разрушил ее. Я поверил тому, что время лечит, и я забуду. Не повторяй моих ошибок, Макс, - Влад прижался губами к влажному лбу сына. - Принцесса из драконьей башни… - выдохнул Макс и горько улыбнулся. – Не надо мне ни половины, ни целого царства. Только он мне нужен… Только он. Пап, не… не гоняй его завтра, ладно? Ему больно будет… - он густо покраснел, радуясь, что света из коридора не достаточно, чтоб осветить пылающее его лицо. Смешно и грустно. Принц рыдает в отцовских руках о любимом. Влад только стиснул зубы, не зная, плакать ему или смеяться. И не спросишь, и совет не предложишь. Не его это дело. Это ИХ мир. Маленький, хрупкий мир. И разрушить его неосторожным словом так легко. Только вспомнить, как это было у НИХ. Первый раз… Влад закрыл глаза, и перед глазами встало лицо Димы. Искаженное болью и удовольствием. Красивое, любимое… Она была такой неловкой и болезненной – их первая близость. Но ее единственную он помнит, как вчера. И, наверное, в память о ней… - Я сделаю завтра выходной. Техникам нужно закончить со сценой, да и остальным тоже нужен отдых. Только… береги его, ладно? Для себя береги. Макс неловко завозился, полез в карман, извлекая мобильник. - Спасибо, пап. Не волнуйся… Все правда в порядке… просто… мы… Я у тебя бестолочь и балда. И вообще, не те книжки читал… - тихонько фыркнул, шмыгнул носом, а потом тихо и виновато закончил. – Телефон его дашь? А то я взять не успел. Просто если бы мы еще хоть секундочку… боже… Влад еще с мгновение смотрел на смущенного сына, а потом, не удержавшись, рассмеялся, взъерошив его и без того растрепанные волосы: - И, правда, ты у меня бестолочь, - все еще тихо пофыркивая, он вытащил телефон и отдал его Максу. – Держи, - встал, тепло улыбаясь. – Не буду тебя смущать. Влад дернул его за прядь волос и направился к двери. Кажется, он начинает вспоминать, что такое счастье. Макс улыбнулся и, не медля ни секундочки, принялся рыться в памяти, выуживая простую комбинацию цифр. Всего двенадцать. Для того чтобы услышать любимый голос. Чтоб отправить коротенькое, но такое светлое «До встречи, мой Мир! К слову, завтра у тебя выходной. Я тебя люблю» 8. Телефон в кармане отчитался мелодией о пришедшем сообщении. Мир, извернувшись, вытащил телефон из заднего кармана чужих джинсов и недоуменно нахмурился, глядя на дисплей. Номер незнакомый. «До встречи, мой Мир! К слову, завтра у тебя выходной. Я тебя люблю». Макс… Мир счастливо улыбнулся и сел на постели. Значит, Макс уже добрался до дома и до отца. Хотя подождите… Выходной? Мир быстро выбрал команду ответного звонка и когда в трубке отозвался родной, чуть усталый голос Макса, произнес: - Ты так пошутил насчет выходного? - Нет, ни разу, - теперь в голосе слышались улыбка и тепло. Море, океан тепла. - В связи с волевым решением режиссера завтра всем, кроме рабочих сцены и самого режиссера, судя по всему, предоставлен выходной. - Значит, завтра тебе незачем приезжать в «Маскарад», - почти разочаровано протянул Мир. - Значит, завтра я могу забрать тебя там, где скажешь. Мне подготовить красную ковровую дорожку для твоего моего величества? - Макс тихо смеялся, отчего глубокий его голос стал вкрадчивей и мягче. - Не нужно… - выдохнул Мир, чувствуя, как подскочившее, было, настроение опять скатывается вниз. - К тому же у тебя самого завтра наверняка весь день занят. - Ну, предположим, не весь день, а только его часть, - казалось, Макс о чем-то размышляет. Прикидывает и так, и эдак, как бы лучше рассчитать время. - У меня завтра две пары и пробная…… ммм…… репетиция в театре. Получу текст, познакомлюсь с партнерами и на некоторое время свободен, словно ветер в поле. - И потом, после короткой паузы, по всей видимости, устроившись поудобнее в постели. - Но ты, кажется, не рад. - Просто мне не нужен этот выходной без тебя, - выдохнул Мир и откинулся на кровать. - А «некоторое время»…… Сколько это, Макс? Час, два? - и почему ему никто не сказал, что это будет ТАК? - А мое некоторое время целиком зависит исключительно от тебя. И от того, возникнет ли у тебя желание меня завтра видеть, - протянул Макс, и потом добавил. И только очень внимательный собеседник мог услышать нотки мечтательности в его голосе. - И некоторое мое время способно растянуться до целого утра послезавтрашнего дня. - Ты злишься? Почему? - Мир чуть не плакал, чувствуя себя ужасно. Как сопливая восьмиклассница. - Ты же знаешь, что… Я хочу тебя видеть! - Я?! - в голосе плеснуло изумление и…… испуг, круто замешанный на сожалении. - О господи, что ты там себе понапридумывал? Мир сжался. До маленького, крохотного комочка сжался. Надо успокоиться. Просто успокоиться. Он устал. Вот и все. Он просто слишком устал за этот долгий день. - Ничего, Макс, ничего, - он заставлял себя говорить спокойно, мягко. – Все…… уже в порядке. Просто я мечтатель, Макс. И когда услышал про выходной, решил вдруг, что проведу его с тобой от начала до конца. Захотелось вдруг снова в тот лес…… На целый день. С корзинкой для пикника и покрывалом. Глупо и сопливо, я знаю, но…… Да и реальность внесла свои коррективы. А это всегда больно. Когда ты освободишься? - Мир…… - отчаянный шепот, горячечный, молящий. - Светлый мой…… В три. И с трех я весь твой, вот прям пока не влепишь мне волшебного пенделя для ускорения или метлою не погонишь. - Хорошо, я возьму с собой старый веник. Кажется, как раз в кладовке был подходящий, - Мир тихо рассмеялся, а потом снова стал серьезным. - Только я не знаю, где можно встретиться. Ко мне…… нельзя. Может, ты просто меня где-нибудь подхватишь? Если, конечно, хочешь. - Очень хочу, - на выдохе, жарко, тихо, сквозь шелест простыней. - Очень-очень. Мы можем посидеть в кафе, а потом…… покататься по городу… или ко мне… Мир на секунду представил себе это, а потом мотнул головой. Мысль о лесе покидать его упорно не желала. - Ладно, тогда пикник отложим, - вздохнул он, прощаясь со своей мечтой и уже возникшей перед глазами картины. Тихо, свежо, и только они вдвоем, смотрящие на облака… Боже, бред какой… - О... вот оно в чем дело... - немного грустная улыбка, вздох, полный сожаления. - Ехать туда долгонько. Но, думаю, стоит туда поехать в субботу или воскресенье. Тогда у меня действительно будет полностью свободный день. Я выключу телефон и просто буду с тобой. Мир невесело рассмеялся: - Мы с тобой не совпадаем, Макс… Не совпадаем. В выходные у меня репетиции. Будем нагонять то, что пропустили по моей вине. Ладно… Тогда завтра в три. Подхватишь меня у «Маскарада»? Думаю, я все равно туда пойду. У меня еще куча элементов не отработана. Надеюсь, твой отец меня не выгонит. Где-то по ту сторону незримой линии Макс замер, а потом… - Буууу на тебя, Бикбаев…… я решил. Все. Завтра я злостно прогуляю пары, но если тебе так хочется туда, мы туда и поедем. Только в два мне нужно быть в театре. - Нет, Макс, - решительно отрезал Мир. - Я не хочу туда на 2 часа. И даже на 4 часа не хочу. А больше все равно завтра не выйдет, - а потом смягчил резкость голоса. - Макс, давай просто прогуляемся где-нибудь. На Патриаршие сходим. Или просто в кафе посидим. После трех. - Жестокий мужчина! - нет, в голосе Макса не было ни намека на упрек, ни капли раздражения. Он шутил, он смеялся, как всегда. - На углу у Патриарших. Не приведи небо, встретим Воланда. Но хорошо. Я заеду за тобой в три. Я люблю тебя, светлый мой. Мир вздохнул. Иногда так хотелось, чтобы это его вели. За него решали, отобрав право выбора. Дурак. За него все решили. Не спросив, кинули в эту любовь, как в пропасть. Ладно, черт… Хватит сопли разводить. - Я буду тебя ждать. Спокойной ночи, - решив, что целовать трубку - верх глупости, Мир отключился. Очень недовольный собой, вытащил из-под себя одеяло, закутался в него и, решив, что поспит немного, провалился в сон.