Оттепель

В конце концов, ты теряешь способность удивляться. Эмоции выгорают. Силы иссякают. Адреналин не действует. Кора надпочечников истощает свой запас гормонов. Здесь все, конец. Здесь ты всего лишь машина на автопилоте, не способная ответить панике, что рождается в мозгу. И тогда это лишь паника, которая не делает тебя от страха сильнее. Мозг не становится более острым, словно бритва. Он тупеет. В мире больше не остается надежды для истощенного организма. Истощение – это не боль в мышцах и не отсутствие способности к движению. Истощение – это когда кажется, что сдаться легче. Не умереть, может быть, ведь смерть порой приходится заслужить, просто сдаться. Поднять руки, словно последний трус, и попросту отпустить от себя возможность все решать. Поэтому Томас, вероятно, периодически выступает как лидер. Он, черт возьми, сгорит сам, но вытащит из себя какую-то целеустремленность, какое-то врожденное упрямство, которое попросту из ниоткуда, словно фокусник, достанет надежду для других. Он делал это так часто, что теперь парням достаточно просто на него посмотреть. И если он собирается пройти эту чертову Жаровню, то ему не стоит говорить об этом вслух. Они поймут. Здесь остались те, кто хорошо понимает без слов. Но, честно говоря, Томас не лидер. Если честно, его ум движет только сильное желание разобраться в том дерьме, в которое он сам себя засунул. Создатели не просто так дают им время. Не просто так заставили голодать – все это как перезагрузка для организма. Сбить его на простые физические потребности, опустить до животного уровня, а затем дать пищу для размышлений. Силы для борьбы. Слова, что распалят душу. Этот крысеныш и его слова – он как знал, что после этих дней голодания мозг чуть подзабудет, сотрет часть информации, превратит в ту, что легче запоминать. Перезагрузка удалась. Ибо больше всего на свете Томас просто хочет дать кому-нибудь в рыло, да так, чтобы кости хрустнули, чтобы потекла горячая кровь. Просто выместить всю ту злобу, что растет в нем, несмотря ни на что. Она как топливо для мозга, который снова работает так отчетливо, словно он никогда не сомневался, остаться ли ему в этом доме. Несмотря на то, что большинство парней уже стихло на своих койках, спят ли, думают ли, Томасу отчаянно хочется понять, что с ним не так. Почему остальные готовы разреветься от очередного обмана Создателей, а в нем лишь горит непонятный огонь действия. Приложив ладонь ко лбу, он тяжело вздохнул. Может, он попросту уже болен. Теперь эти стены не кажутся спасительными. Да и враждебными тоже. Они попросту никакие. Завтра они покинут этот дом. Так что это не та весна, что все они так ждали. Не та весна, что толкала их вперед, когда гибли остальные в попытке прорваться в нору гриверов. Это всего лишь чертова оттепель для того, чтобы не откинуть копыта от умственного перенапряжения. Это так, передышка, во время которой трудно отдохнуть полностью, зная, что смерть не отступила. Что те ребята, что сейчас рядом, еще могут умереть. А он, Томас, по-прежнему как-то косвенно во всем виноват. Не то, чтобы он слышал это от других, просто глубоко в душе ему показалось… Просто показалось, что он уже видел это все. Что эти Переменные знакомы ему больше, чем он думает. Что испытания более логичны для него, чем для других. Может, стоило дать в рыло самому себе. Не полегчает, так хоть заснет. Томас отвернулся к стенке, благо его кровать именно там и стояла, и постарался попросту прекратить думать. Звать Терезу было бессмысленно, особенно после того слова на ее табличке. Глупо вообще думать, что в этих местах и под таким наблюдением могло родится что-то реальное, какая-то привязанность. Когда ее не было рядом, Томас не думал о ней. Ее красота не казалась чарующей, скорее, бессмысленной. Встречались ли они раньше? Черт знает. Где-то на этих мыслях Томас, наконец, провалился в поверхностный сон, больше напоминавший дрему. *** Томасу лет шесть. Он не видит самого себя, но рядом с ним стол, и он Томасу почти по грудь. В комнате много детей, которые плачут, как один, зовут мам. Некоторые уже смирились и теперь молча свернулись калачиком на одинаковых кроватках, стоявших вдоль стены. Но Томас другой. Он не плачет. Он здесь дольше остальных. У комнаты большие окна, которые ведут почему-то не на улицу, а на коридор. Томас – один из самых старших мальчиков здесь. Он знает, что по этому коридору ходят люди в масках и белых халатах. Иногда они забирают детей из этой комнаты. Часто они не возвращают их сюда снова. Сейчас, похоже, глубокая ночь, но чем позднее, тем громче орут малыши. Если они не успокоятся, через несколько часов пустят какой-то невидимый газ, после которого будет очень болеть голова. Но он со вкусом клубники. Бывает, что малыши не плачут, и тогда Томас просыпается раньше. Иногда он слышит, как рано утром разговаривают эти странные люди между собой, принося новых детей или унося старых. Томаса забирали. И уже вернули. Он стоит напротив кровати-коробки, в котором, надувшись, в полном молчании сидит малыш чуть младше его. Может быть, ему года четыре. Может быть, дело просто в больших щеках и огромных карих глазах. Он не плачет, как остальные. И не плакал с первого дня. Поэтому Томас и подошел к нему. Почти все плачут. Только он сам не плакал. Он попал сюда позже остальных. После него детей начали брать младше. Малыш не смотрел на Томаса. Но Томас знал, что тот неотрывно следит за ним. Стоило Томасу протянуть руку, как малыш тотчас дернулся в сторону. Он был напуган, вероятно, до смерти, но вместе с тем не собирался сдаваться. Это убедило Томаса в том, что малыш больше похож на него, чем все остальные ревущие дети. Его светлые волосы смешно торчали на макушке. Рубашка была ему большая. Томас осторожно обошел его кроватку. Так и есть, на спине наклейка с именем – чтобы не сдирали. Там что-то написано. Томас умел различать буквы и читать слова средней сложности. Эти люди в халатах были удивлены, когда узнали об этом. Он прочитал имя одного из этих людей. Так что он без большого труда прочел имя «Ньют». Последние буквы почему-то были смазаны, словно их писали наспех. Малыш все еще следил за ним, даже когда Томас был за его спиной. Это окончательно уверило Томаса, что этот Ньют стоит его дружбы. Ему было скучно сидеть здесь, среди сопливых и ноющих детей. А этот был особенным. И почему-то Томас проникся к нему симпатией. - Я Томас. И я здесь дольше, чем все остальные. Я тебя не обижу. Малыш смотрел на него минут пять, прежде чем протянул пухлую ладошку к руке Томаса. Он ничуть не меньше боялся Томаса, однако попробовал ему поверить. И Томас не хотел его подводить. *** Крайняя нужда заставила Томаса проснуться и нехотя подняться с кровати. В комнате было темно, а в столовой еще темнее. Поневоле Томас вспомнил те трупы и вздрогнул невольно – эту картину он не забудет никогда. Поэтому он как можно быстрее проскользнул в туалет. Приснившийся сон почему-то не запомнился ему, да он и не думал о нем. Просто хотел поскорее снова добраться до кровати и поспать еще в безопасности. О да, он именно так и сделает. *** Томас сильнее сжал Ньюта. В этот день все было не так, как обычно. Люди спешно забирали других детей. Они не должны были забрать малыша с собой. Это Томас решил точно. Но люди вроде бы даже не смотрели в их сторону. Сам Ньют отлично чувствовал, что что-то не так. Он так сильно вжимался в пижамную рубашку Томаса, что тому было тяжело дышать. Маленькие ладошки прятались за спиной. Только лохматая макушка торчала из-под одеяла. Он не издал ни звука, хотя остальные дети были страшно напуганы ужасными костюмами этих людей. Томас тоже молчал, пристально наблюдая за ними. Их было шестеро, и они буквально силой утаскивали этих детей. Кажется, это были в основном девочки. И только один мальчик. После этого люди мгновенно исчезнули из комнаты. Пискнул электронный замок. И в комнате снова погас свет. Это произошло ночью, когда малыши спали. От сигнала тревоги многие проснулись и заплакали. Запахло мочой и мокрыми подгузниками, которые были не на всех, а только на самых маленьких. За ними ухаживали те же люди в белом. Но не так часто, чтобы они не плакали. Все это сводило Томаса с ума, но он терпел ради своего личного малыша. Как только зазвучала сирена, Ньют подбежал к его кровати и залез под одеяло. Белые пижамные штанишки на мгновение оказались единственным предметом одежды, который можно было заметить на фоне кровати Томаса, но затем скрылись и они. И торчала одна лишь макушка. И хотя Томасу было ужасно жарко под одеялом и с малышом на руках, он мужественно терпел, пытаясь спрятать ег о от людей. И ему это удалось. Даже когда люди уже ушли, Ньют не сразу расслабился. Он оглянулся на других детей, словно бы пересчитывал оставшихся, после чего разжал ручки, оставшись сидеть у Томаса на коленях. Он был на удивление умным малышом, быстро сообразил, где и что находится в комнате, а, главное, как до этого добраться и как использовать. Томас чувствовал, что Ньюта тоже заберут. Это происходило со всеми, как только они осваивались. - Томми, - внезапно пробормотал тихо Ньют. Томасу даже показалось, что ему это послышалось. Но нет, неуверенный тихий шепот, похожий на шелест листьев в лесу, совершенно точно раздался в районе его груди и именно от этого вечно молчащего малыша. – Томми. Они возьмут меня? - Я пойду с тобой, - не зная, зачем, сам пообещал малышу Томас. Мальчик серьезно кивнул ему, после чего свернулся калачиком на одной стороне кровати. В том, когда ему нужна была защита, Ньют вообще не церемонился. Скорее вел себя, как будто это он пришел защищать Томаса. А на самом деле так отчаянно ждал его поддержки. Но он не пошел. И когда Ньюта привели обратно – и это после дня только одного напряженного желания: снова увидеть малыша – Томас отнял его у людей едва ли не с порога. Ему было плевать, что они сделают с ним. Лишь он увидел слезы на глазах Ньюта, сильного малыша, который никогда не плакал, как ему стало понятно, что с ним делали то же самое. Несмотря на то, что он младше Томаса. Сам Томас отлично помнил этот день. Боль и страх. Чертов день. Ньют слепо ткнулся в шею Томаса, не издавая не одного хныканья. Но слезы, теплые, почти горячие слезы, тут же пропитали пижаму Томаса. Он, поднатужившись, смог поднять худенького малыша и донести его до своей кровати. Он никогда не был ни за кого так напуган, как за этого маленького мальчика. У него никогда не было брата, но если бы был, Томас и вполовину не относился бы к нему с такой любовью, как к Ньюту. Запах светлых растрепанных волос показался ему самым знакомым во всей этой комнате. Он спешно вытер слезы Ньюта краем одеяла – своим – и дождался, пока от тепла объятий малыш заснет от переутомления. И в самом деле – его глаза слипались. Он широко зевнул и уснул прямо так, на коленях Томаса. Томас ни разу не пошевелился до самого утра. *** - Какая-то дикая хрень, - пробормотал Томас, сидя в кровати. Сверху Минхо согласно всхрапнул. – Не ну точно хрень. Надо отлить. Моча в голову ударила и все такое, - и тяжело поднялся с кровати во второй раз. Точно так же прошел мимо той столовой, только в этот раз в ванной-туалете уже горел свет. Томас прислонился к стене, ожидая, пока шенк закончит свои дела, однако после пяти минут никто не вышел. Томасу даже показалось, что он слышит отдаленный шум воды. Кому вообще потребовалось принимать душ в четыре утра? Долбанный шенк! Вообще он не ожидал увидеть Ньюта. В первое мгновение ему вообще показалось, что он не знает этого мокрого мальчика, упорно сидящего под струями воды в душе. Его белые штаны давно намокли и липли к телу, а волосы – ко лбу и щекам. Его лица нельзя было увидеть, но Томас и так знал, кто это. Чутье подсказало. Он выключил воду и схватил полотенце, думая, что их негласный лидер вообще сошел с ума, раз хочет довести себя до утопления или до болезни какой. Он накрыл мокрые плечи этим полотенцем, потом нашел второе, которым принялся вытирать голову Ньюта. Что-то казалось очень знакомым. Ньют молчал. Темные от воды волосы постепенно светлели. Томас думал о том, что в этой нюне ничего от Ньюта, когда тот поднял голову. Не было слез, не было ничего, только безмерная грусть и какая-то потерянность. Он мельком посмотрел на Томаса и снова хотел опустить голову, только Томас не позволил ему этого. Он сдернул с Ньюта рубашку и так же быстро завернул в одеяло. Ньют только молча смотрел на него. Его побелевшие губы не дрогнули ни на миг. Он как будто бы лишился даже сил для разговора. Худые плечи уже покрылись мурашками. Кафель душа быстро остывал, и сидеть было холодновато. Поэтому Томас поднял Ньюта на ноги. Тот пошатнулся и поморщился, оперешись случайно на больную ногу, но Томас принял его вес на себя. Долбанные Создатели. Долбанный Порок. Почему-то до этой картины в душе Томасу казалось, что это игра, которую он сможет пройти до конца. Только при взгляде на Ньюта ему снова показалось, что при мыслях о Пороке его разум словно падает в бездонную черную яму, которая к тому же еще и воняет. Словом, он попросту не хотел так глубоко думать. Так легче. Но это явно был не метод Ньюта. Томас довел его до кровати и хотел уже оставить там – не мамочку он тут играет, когда руки Ньюта цепко ухватились за его руку. Пришлось повиноваться и сесть рядом с ним. В комнате было слишком темно, чтобы кто-то видел их. Томас даже Ньюта не видел, только чувствовал. - Наверное, я сошел с ума, - как-то очень просто сказал Ньют. - Во время этих передышек я удивляюсь, почему еще не умер. С этой ногой я должен был давно помереть. Но потом я подумал, что меня всегда кое-что спасает. - Ооо, - пробормотал Томас. Глубокая мысль. Вообще-то он хотел спать, а не выслушивать эти ночные бредни. Он, конечно, был привязан к Ньюту, но ему и самому было хреново. - Это ты, Томас, - и Томас аж почувствовал на себе этот пронзительный взгляд. Стало неуютно. Почему-то ему вспомнился сон. Какая-то хрень, это точно. Не могло быть правдой. – И чем дальше, тем больше я хочу в это верить. Что я из тех, кого ты возьмешь с собой и протащишь на себе, если надо. Я так верю в это, что мне легче идти за тобой. Думаю, все это так или иначе чувствуют. - Не, ну я признателен, - смущенно пробормотал Томас, но следующее и вовсе выбило его из равновесия. Ньют стремительно подвинулся к нему и на какое-то мгновение обнял, словно они были лучшими подружками. И все было бы нормально, если бы не запах его волос. Он был слишком, слишком знакомым. Значит, тот сон был чертовой правдой. Он вообще-то не мастер нюхать чужие волосы, особенно других парней. Значит, Ньют. Как будто это что-то меняло. - Извини, - как-то буднично произнес Ньют. – Спокойной ночи, - и он лег на кровать, накрывшись одеялом. Только вот в позе его не было ничего обычного. Он свернулся калачиком, как чертов ребенок. Как тот чертов ребенок, которого Томас так любил. Господи, вот идиотизм. Он любил какого-то ребенка. Это же невозможно. Хреновая мелодрама. Идиотский план Создателей. Долбанная память. Но он не мог уйти. Это как рефлекс. Это как привычка с детства. Это как давно забытая обязанность. Это как ездить на велосипеде. Прежде, чем он вообще понял, что делает, он попросту лег рядом, обнимая Ньюта со спины. На удивление на этот раз его волосы ничем не пахли, но Томасу показалось, что это самое безопасное место на Земле. Потому что этот малыш на самом деле защитит его. А он, если надо, отдаст за Ньюта жизнь. Ньют прерывисто вздохнул, но ничего не сказал, лишь придвинулся ближе. *** Томаса вели по коридору, знакомому с детства. Теперь они жили в разных комнатах, но это все так же были общие спальни. Только на этот раз с ним не было совсем маленьких. Все они были одного возраста. И половина точно так же уходила за белыми людьми и не возвращалась. Только в его комнате не было Ньюта. Малыша забрали от него пару лет назад. У Томаса не было лучшего друга, чем Ньют. Его улыбка казалась Томасу единственной вещью, которую стоило добиваться. Будучи подростками, потребность в заботе никуда не исчезла. Лишенные родителей, они не выпендривались этой демонстрацией самостоятельности и ненужности чувств. Наоборот, они зависели от этой заботы, которую могли друг другу дать. Может, люди посчитали, что это ненужно. И Ньюта забрали. Просто увели в ночь, и Томас даже не успел ничего сказать ему. Томас больше не сидел в своей комнате. Все чаще он встречался с этой девочкой, Терезой, которая казалась ему милой, но вообще какой-то чужой. Он слышал, будто бы ее подобрали по информации, которую предоставила считка мыслительных образов, только ничего из этого не понял. Она была милой. А еще постоянно болтала у него в голове. Первое время он вообще не разговаривал с ней, занятый только мыслями о приемном младшем брате. Черт возьми, ему становилось физически плохо от того, что он не знал, где малыш. Хотя Ньют уже и не был малышом. Томас не мог спать, зная, что Ньюта нет рядом. Что если у него будут его постоянные кошмары, он попросту подвинет Томаса и ляжет на его кровати, словно она ему и принадлежит. Но это ушло. Ушло до тех пор, пока их с Терезой не повели на знакомство с группой. Именно эти воспоминания вернулись с ребятам во время Превращения. Именно тогда Томас видел Ньюта в последний раз. Именно Ньют бросился к нему, несмотря на все предупреждения людей в белом. У них было секунд пять, не больше. - Я приду за тобой, - пообещал он Ньюту, которого уже собирались оттаскивать. Он помнил только слезы в этих глазах, но Ньют снова ничего не сказал. Как не говорил никогда, если его сердце разбивалось. И вместо Томаса он привязался к тем, с кем отправлялся в Приют. *** Томас проснулся задолго до будильника. Он все так же обнимал Ньюта во сне. Тот спал совершенно бесшумно, подложив руки под голову и касаясь носом шеи Томаса. Единственное, за что Томас уничтожал себя теперь – это за то, что не смог сдержать обещание, которое Ньют даже не помнил. Которое он сам не помнил. Ведь он ни разу не думал о том, чтобы провести Ньюта обязательно за собой. Чтобы проследить, что он выжил. Получалось, что это Ньют заботился о нем и всегда приходил за ним. Этот малыш, которого у Томаса отняли. - Я помню комнату с детьми, - прошептал Ньют, не открывая глаз. – Она приснилась мне сегодня. - Мне тоже. - Томми, - пробормотал он едва слышно и опасливо открыл один глаз. Томас не смог сдержать широкой улыбки. - Ну я ж типа обещал, - слукавил Томас. – Ну, придти за тобой. Видишь, забрал. Ньют улыбнулся. Это была, наверное, единственная его улыбка за последнее время. Она была неожиданной, удивительной и стала для Томаса настоящим подарком. Но Ньют тут же как-то смутился и спрятал ее, словно ее и не было. И лишь ямочки на щеках указывали на ее присутствие. - Я проходил на тест с тобой. Этой телепатии. Мне не хватило чуть-чуть, чтобы они вживили мне ту штуку, с омощью которой произошла мутация или что-то типа того. Я почти занял место Терезы, - прошептал он, снова закрывая глаза. – Я помню… Как ты просил их об этом. Попробовать меня. А я отчаялся. А ты убедил их. - Этого мне не приснилось, - признался Томас. – Но я рад, что попытка хотя бы была… - Она была успешна. Просто не в тот день. Я мутировал позже, чем нужно. Они списали меня со счетов. И иногда… Я просто слушал твои мысли. В той комнате. Мне было легче. Хоть ты меня и не слышал. - А в Приюте? – ошарашенно спросил Томас. - И в Приюте тоже. Просто я научился.. ну… подавлять это. Чтобы спать нормально. Ты, чертов балда, слишком громко думаешь. А девка орет, не переставая. Так хотелось убавить ей громкость… «А сейчас?». «Сейчас тоже», - с первой же ментальной фразой Ньюта Томаса затопило словно бы изнутри теплой волной. Что-то невероятно светлое накрыло мысли заботливым одеялом, а сердце забилось чаще. Это невероятное ощущение Ньюта в его голове во много раз превосходило ощущение Терезы, которое было скорее как что-то безжизненное. – «Я не хотел грузить этим. Ну, знаешь, это не по плану. И они могут услышать. Поэтому нам не надо…», - с каждым словом Томасу оставалось лишь жалеть, что Создатели выбрали Терезу. Голос Ньюта в его голове, столь чистый и бесконечно красивый, заново наполнял его смыслом бороться. За этим голосом он готов был следовать до конца. Ради этого голоса. «Просто говори», - умолял он Ньюта. И тот снова улыбнулся. Смущенно, неувереннно, неловко – но так же прекрасно, как и голос в голове Томаса. Его разум взорвался фейерверком, словно давно ждал только этого голоса, только его светлых и теплых эмоций, его грусти, за которую хотелось уничтожить весь мир, что был против них. «Я слишком тебя любил. Слишком волновался. В тот день я не смог, но на следующий…». «Любил». Это слово отдалось чем-то невероятно приятным в груди, так что сердце пропустило удар. Это та правда, которую от него отобрали. Та правда, которую он хотел отыскать. Пусть не вся, но часть прошлой жизни вернулась, и это была, наверное, самая важная его часть. У него не было семьи. Был лишь Ньют. Этот маленький мальчик с большим сердцем, который заботился о всех парнях сразу. Но зависел только от Томаса. «Они кололи мне что-то. Я бы убил, если бы тебя забрали от меня», - Ньют прижался к нему так же доверчиво, как и в детстве. Томас гладил его по волосам, как того ребенка, о котором тогда вызвался заботиться. – «Я не хотел идти на контакт с Терезой, теперь я понимаю, почему». «Почему?». Робкий вопрос едва послышался в его голове. Но от этого всепоглощающее ощущение потребности в Ньюте возросло еще больше. Томас задыхался в те мгновения, когда не слышал его голоса в своей голове. Когда не чувствовал его присутствия, его эмоций. Он был как океан для вулкана эмоций Томаса. Он остужал его. Создатели знали это. Они попробовали. Но ошиблись. «Потому что я ждал тебя». Ньют как-то по-особенному вздохнул и покраснел. В темноте этого было не видно, но Томас чувствовал это как жар на собственных щеках. Он ждал и ждал реакции Ньюта, однако тот колебался. Томас улавливал ярко-желтые сгустки ментального счастья, облегчения и какой-то уникальной смеси чувств, которую мог испытывать только Ньют, но не знал, что Ньют сделает в следующее мгновение. Во тьме прикосновение чужих губ к своим показалось настоящим шоком. Они были совершенно мягкими и идеальными по форме, трогательными в своей робости и удивительно желанными. Как будто Томас только и ждал этого, чтобы сорваться. Он обхватил Ньюта поперек талии, сжал, вероятно, причиняя боль, лишь бы ближе к себе. Он прикасался своими губами к его губам, теплым, чуть влажным от волнения, но чрезвычайно приятным. В тот момент, когда вместо губ к губам Томаса прикоснулся едва заметно кончик языка, тут же исчезая, Томас едва не застонал. Все тело горело еще хуже, чем в момент Превращения. Ньют дрожал в его руках. В мыслях – что в его, что в Ньюта – царил совершенный беспорядок. Огонь на губах от одного лишь мимолетного прикосновения разгорался еще больше. Он прижался к Ньютону губами, смело приоткрыл их и провел языком по его губе так же едва заметно. Он захватил губами одну из его губ и чуть прикусил, отпуская. Ньют повторил это едва ли не точь-в-точь. Только лишь вместо губ его язык натолкнулся случайно на язык Томаса и тут же подался назад, как и сам Ньют. В мыслях он сгорал от стыда. «Прости. Черт. Это… ». «Это прекрасно». Отклик был столь светлым, что Томас едва не застонал. Он чуть не превратил это… В то… Короче, он не мог определить это словами, но ощущение было таким, словно он едва не испортил единственный источник надежды. Ньют коснулся его щеки рукой. Его привязанность была слишком чиста для того, чего хотел Томас. Хотя он не очень представлял, чего хочет. С каждой секундой, что он проводил рядом с Ньютом, его кожа горела, а живот скручивало, но Томас определенно знал, что для этого слишком рано. Он должен благодарить случайности за то, что Ньют теперь может поддерживать его молча. Что он заместо Терезы. И все же… - В следующую Оттепель, - пообещал он им обоим. Он точно знал, что Ньюту не нужно объяснять смысл этой фразы.