Пани споёт мне?

Сентябрь 1982 года. Кальвинистское кладбище Варшавы.

      — Я пришёл, как пани и ожидала. Я опять принёс цветы — всё те же анютины глазки, только теперь их число можно поделить на два. Я их сорвал с городской клумбы, но меня никто не застукал за этим занятием. У меня нет с собой косы. А пани хотела видеть её в моих руках? Нет, у меня с собой лишь цветы.       На кладбище уже давно не толпится люд. Я один стою здесь и разговариваю с могилой. Странно. Сейчас, наверное, та, чьё тело лежит там, смотрит на меня сверху и смеётся надо мною, уткнувшимуся в землю.       — Ну, что? Пани теперь не страдает саркомой и она будет петь Богу, как обещала? — достаточно громко спросил я её, вскинув голову к небу. А тучки плывут, и плывут в синеве, пряча за собой лучики солнца. Там ли она?       Я вновь взглянул на могильный камень. На нём написано:

Anna German-Tucholska (Анна Герман-Тухольская) 1936 — 1982

      Затем нотная строка и начальная строчка из 23-го псалма Давида, разбитая по слогам:

Pan jest pa-ste-rzem mo-im (Господь — пастырь мой)

      — Мне не трудно уйти.       — А зачем вообще куда-то уходить, пани Герман? — бодро спросил я, вступая в больничную палату, и, осматриваясь по сторонам, прибавил: — В таком-то состоянии лучше никуда и не ходить.       Анна Герман бросила на меня ошарашенный взгляд.       — А где остальные? — недоумевала она, приподнявшись на койке, чему не меньше удивилась. Ведь ещё секунду назад она не могла пошевелиться.       Я ответил:       — Думаю, что сейчас лишние люди нам будут мешать. Я их ещё заранее просил уйти. Или пани возражает?       Анна ничего не ответила. Лишь смотрела на меня, о чём-то размышляя. Я тоже молчал. Она никогда раньше не смотрела на меня так, точнее, не смотрела и вовсе. Зато я за ней всегда наблюдал, начиная с тех пор, как она, ещё совсем девочкой, приехала в Нова-Руду. Да, даже тогда Анна заострила моё внимание. Она не была ни полькой, ни русской, ни даже немкой. Она была ангелом. А это, поверьте, куда лучше, чем если бы она была полькой. Я был безумно рад покровительствовать ангелу.       — Ты Смерть? — спросила певица.       Я рассмеялся. Не понимаю, был ли это искренний смех или простое прикрытие. Чувства переполняли меня, смешивались. Ведь моё прибытие сюда — обыкновенный спектакль. Однако повод совершенно не бутафорский. Я гнался за искренностью, распахнув свою душу, но лицо скрывала маска. Анна не знает, кто я. А она росла на моих глазах, как женщина, как личность… Как звезда, до которой я не мог достать. Она сияла для меня и других. Теперь она здесь.       — Нет, — ответил я на поставленный вопрос, утирая выступившую от смеха слезу. — Как я могу быть Смертью? Или я выгляжу как-то жутко? К тому же, Смерть приходит с косой, а я — с цветами.       На этом слове, я эффектным движением руки вытащил из-за спины букетик анютиных глазок и впихнул его прямо в стакан с питьевой водой. Герман показалось это очень забавным, она добро улыбнулась, и её глаза заискрились.       — Тогда кто ты? — задала она вопрос, который я ожидал с нетерпением. Думаете, я на этот случай уготовил нечто фееричное? Почти.       — Ну-у, я Феликс Лукашевич. Типа, поклонник творчества пани, скажем так.       Браво, Феликс! За такое представление я готов сам себе аплодировать!       — Вот как, — протянула Анна. — Интересно, как тебя пропустили? Ой, ты не обижаешься, что я обращаюсь к тебе на «ты»?       — Нисколечки, — ответил я. — Меня никто не пропускал и не задерживал. Я сам пришёл. А как — вопрос лишний.       Я всё-таки умудрился навести интригу, ага.       — Очень интересно! — оценила мои старания певица. — Но почему же «типа» поклонник моего творчества? Получается, не совсем поклонник?       А этим я не собирался наводить интригу, правда. Некстати это слово-паразит выскочило. Ох, как некстати! Изо всех сил постараюсь говорить как можно красноречивее.       — Мы все «несовсем» те, за кого себя выдаём, — по-философски выкрутился я.       — Интересно, — проронила женщина. — Может ты и Смерть? Только не совсем.       — А пани всем сердцем желает её встретить?       — Я не могу объяснить тебе этого, Феликс.       Какая же отвратительная мерзость, эта Смерть! С тех пор, как Анна попала в эту ужасную аварию в Италии, Смерть нависла над ней грозовой тучей, делая из её жизни сплошное ненастье. Она пыталась не замечать эту тучу, лишь бы не бросать своё любимое ремесло и спеть как можно больше песен. Анна Герман выступала до последнего. Она надевала длинные платья, только чтобы зрители не заметили, что она стоит на одной здоровой ноге, так как другая ужасно распухла. Ей будут кричать овации, просить спеть на бис… И когда всё это закончится, наконец-то опустится занавес, обессиленная Анна рухнет на сцену. В одной из её песен пелось: «Надежда — мой компас земной». Что же случилось с её компасом? Разве не говорят, что надежда умирает последней? Она же недавно начала новый альбом! Как она может тут лежать и всем своим существом ожидать Смерть, видеть её в каждом прохожем?! Почему пани Герман так уверена, что именно я Смерть? Я — тот, кто меньше всего желает ей смерти.       — Я хочу, чтобы пани объяснила!       Прозвучало это ни столько нагло, сколько капризно, голосом, задушенным слезами, которые почему-то катились куда-то внутрь.       — Что с тобой? — удивилась Анна Герман. — Ну, хочешь, я дам автограф?       — Мне не нужен никакой автограф!       Слёзы уже не могли находиться внутри. Я резко развернулся, чуть ли не собираясь уходить. Зачем я вообще пришёл? Зачем?! Это была плохая идея, на что я рассчитывал?       Но меня остановили, схватив за руку. Мне пришлось обернуться. Анна стояла на ногах, как ни в чём не бывало.       Всплеск аплодисментов заглушал всё. Я тоже способствовал этому шуму. Стоит вспомнить любой концерт Анны Герман, как в моих ассоциациях возникает чувство жжения в ладонях и першения в горле от отчаянно выкрикиваемого «Браво!». Но это ничто, по сравнению с замиранием всей моей души, когда я в голове проматываю голос Анны. Прекрасный голос, не свойственный маленькому человеку, который думает лишь о своих грязных делишках, если, конечно, думает. Так не могла спеть певица, напрягающая только голосовые связки. Анна пела сердцем! И её песни заставляли запеть сердца других.       Как же моё сердце любило петь в унисон с ней! Оно то замирало, то билось сильнее. Я его чувствовал. Чувствовал жизнь внутри себя, благодаря которой я живу, люблю и ощущаю. Что будет теперь? Что будет, когда голос Анны Герман станет возможным только включить, выключить и изменить ему громкость? Может, и ничего. Я буду так же уповать её пению и сердце не перестанет заявлять о себе. Но не будет самого главного — самой Анны.       — Ты плачешь? Бедный мальчик! Неужели я тебя расстроила? — Она усадила меня рядом с собой на койку и, подбадривая, обняла за плечи.       Да, конечно, для неё я всего лишь мальчик. Я поклонник, ждущий автографа. Хе-хе, возможно.       — Из-за этой болезни я перестала рассуждать по-человечески, — оправдывалась Анна. — Не думай, что я хочу умирать.       — Я ничего не думаю. Я просто переживаю за пани, особенно, когда она так говорит.       Она вновь улыбнулась. Светлая улыбка у неё, только грустная. Но мои слёзы высохли, и тяжесть из мыслей ушла.       — А я ни из-за чего не переживаю, — сказала Анна Герман. — Если когда-нибудь придёт за мной Смерть, то я никуда не денусь. Никто никуда не девается. Так что, всё пустяки.       Я хотел рассердится и пылко выкрикнуть что-то вроде «Ага, пустяки!», но промолчал. Я и так повёл себя слишком эмоционально. Не хватало, чтобы Анна сочла меня за психа. Даже если так оно и есть.       — Знаешь, первая мысль, когда я увидела тебя, — продолжала Герман, воспользовавшись моей послушной молчаливостью, — была не о том, что ты Смерть, а о том, что ты дух. Я умерла и стала состоять из одного духа, и смогла увидеть другого духа.       Она рассмеялась. Теперь и я не мог сдерживать улыбки.       — Ведь большинство людей с телом не могут видеть духов. Не так ли?       — Так, — резонно прошептал я.       Тишина опустилась на нас двоих. Только спустя пару мгновений какая-то тележка, громыхая, проехала по больничным коридорам. Слышались чьи-то шаги и отрывки разговоров, но мы были одни. Одни на всём белом свете. Будто бы сами свили свой мир из молчания, странных мыслей и чудаковатой беседы. Мы, два незнакомых человека, которые на самом-то деле прекрасно знают друг друга.       — Теперь я поняла, что ты обыкновенный человек: и с телом, и с духом, — легко промолвила Анна.       — Это точно, — усмехнулся я. — А как пани думает — дух может иметь только человек?       — В смысле, имеют ли дух ещё и животные, к примеру?       — Допустим.       — Я считаю, что дух имеют все, — тут же ответила Анна Герман, а чуть погодя прибавила: — И всё.       — Всё?       — Да, всё. Даже то, что нельзя назвать живым. Даже то, что нельзя почувствовать телом.       — Но почувствовать своим духом? — предугадал я.       — Именно. — И она опять задумалась. — А ещё один общий дух может иметь множество духов.       Я встряхнул головой и протянул недоверчиво:       — Ну-у, для этого что-то, типа, поистине мощное должно сплачивать духов.       — Это смотря, что ты называешь мощным, — ехидно сказала Анна. — Например, публику на концерте ничего не сплачивает кроме общего музыкального вкуса, но её дух всегда помогал мне и был рад моим песням.       — Особенно дух советской публики, — ревниво процедил я. К такой моей интонации пани Герман явно не была готова, но она постаралась как можно спокойнее ответить мне в опровержение:       — Почему? Не только советской.       Я пытался сдерживать себя, однако внезапно разбушевался.       — «Не только»! — воскликнул я, глотая нервный смешок. — Разве не «только»?       Анна поджала губы, потупила взор, и весь её вид выражал и досаду, и разочарование. Меня это раззадорило ещё больше.       — Да, пани понимает, о чём я. Связала своё детство, личную жизнь и начало карьеры с Польшей, чтобы русскими песнями ублажать слух русских ушей. Это называется патриотизмом и благодарностью к своей стране? Ах, точно! Пани же не полька…       — Не говори так! — вскричала Герман. — Я польская певица, и мне надоело выслушивать от своих соотечественников этот руссофобский вздор! Если ты пришёл, чтобы читать мне эту «исповедь», то я позову, чтобы тебя спроводили отсюда. В чём ты меня упрекаешь? В том, что я пою не только для польского народа? В том, что я ещё пою братскому народу и всему миру вцелом?       Я вскочил с койки и разгорячённо начал носиться из угла в угол.       — Что может здесь быть братского!       — Мне позвать, или сам уйдёшь?       Весь мой жар остыл, и я превратился в льдинку. Застывшим взглядом я глядел на Анну и мотнул головой, вскинув брови. Я не смел больше произнести ни слова, но всё моё естество будто пыталось крикнуть за меня: «Нет, нет! Я пришёл не по этому поводу! Не поэтому! Прошу пани не прогонять меня!» Во что превратился наш разговор, к чему он привёл? Вместо того, чтобы согреть её самыми теплыми словами, я пускаю в ход издёвки и обвинения. Ради этого я пришёл к любимой певице? Что же я делаю!       — И ты ещё беспочвенно хочешь обвинить меня в неблагодарности, — выдохнула Анна Герман. — Мы только что говорили о духах и смерти, и я хочу сказать…       Опять эта тема! О Боже!       -…Когда я умру, и случится так, что я смогу увидеть дух Польши — общий дух всех поляков, — то я поблагодарю его за лучшие годы жизни, что он мне дал, и спою ему песню, какую он захочет.       Она посветлела, и щёки её порозовели — она стала вновь такой, какой её все знают. Я перестал видеть в ней тягу к смерти и злость на меня. Она выглядела счастливой и смущённой, как влюблённая девочка.       — П-правда? — мои губы задрожали.       — Наверное, я тебя совсем свела с ума своим вздором, — усмехнулась Анна. — С незнакомыми людьми и впрямь можно запросто заговорить о душе.       — Пани простит меня? — потерянно попросил я.       — Да, если ты себя признаёшь виноватым.       — Я очень-очень виноват перед пани!       Анна Герман засияла ещё ярче.       — Какой же чудной мне поклонник попался! — покачала она головой.       — Я не хочу, чтобы пани сердилась и выставляла меня за дверь. Я пришёл не для того.       — А для чего?       Я помолчал, пытаясь подобрать нужные слова.       — Не скажу, — в итоге ответил я и с явным нахальством стрельнул по Анне глазами.       — Это секрет?       Я снова сел рядом с ней и принялся болтать ногами. Затем сказал:       — Ну, это, как бы объяснить… Просто я передумал. Хотел попросить пани кое о чём, а потом счёл это за наглость, типа… Как-то так, что ли.       — Ты можешь просить у меня всё, что ты хотел, — подбадривающе заверила певица.       — Теперь в этом нет надобности, — промолвил я. — Пускай пани об этом не задумывается.       — Не могу так! — воскликнула Анна Герман. — Ко мне пришёл гость, а уйдет он от меня, помня лишь о странном разговоре, который не привёл ни к чему и чуть не стал раздором между нами.       — И как же пани хочет это исправить?       — Хочу поднять тебе настроение, Феликс. Хочу сделать тебе подарок, как своему поклоннику.       Я смотрел на Анну в предвкушении, и мне стало немного жарко. Однако мне не хотелось поддаваться такому состоянию, и, всплеснув руками, протянул вяло:       — У-у, опять пани со своими автографами! Не хочу бессмысленную каракулю в рваном блокноте.       — Почему это в «рваном» блокноте? — засмеялась Анна. — И почему ты думаешь, что это обязательно автограф? Я могу сделать тебе подарок иначе. Например, я могу спеть какую-нибудь песню. Как тебе такой подарок?       — Что? — ошеломлённо переспросил я. — Пани споёт мне?       — Да. Какую песню ты хочешь?       — Любую!       В душе я ликовал, и моя радость плескалась через край. Она споёт мне! Споёт! В этот момент я буду сидеть рядом с ней, а она будет смотреть на меня. Это волшебно! Нужно чтобы и песню она спела волшебную, на такой-то случай.       — Не пойдёт, — сказала Анна Герман. — Быть может, у тебя есть любимая песня. Или ладно, подумаю.       Она замолчала, прижав руку к подбородку. Потом изучающим взглядом стала рассматривать меня.       — «А он мне нравится»? — задумчиво спросила она.       Я даже не сразу понял, что она имеет в виду всего навсего название песни, и я недоумевающе захлопал глазами.       Анна Герман пояснила:       — Эта песня хорошо поднимает настроение.       — Нет, не стоит, — отказался я.       — Ах, да, — спохватилась Анна, — ты не любишь русскоязычные песни.       — Я не говорил, что не люблю их, — поправил я. — Дело не в этом.       — А в том, что ты хочешь всё-таки услышать любимую песню?       — И это тоже, — согласился я, кивнув. — Просто ещё… я далеко не всегда одеваюсь слишком просто.       После этих моих слов мы смеялись до слёз. Она ещё не один раз произнесла, что впервые встречает таких забавных поклонников как я. Когда мы стали вести себя немного серьёзней и прекратили смех, я попросил её спеть одну из любимых моих песен под названием «Танцующие Эвридики». Я хотел услышать эту песню в последний раз потому, как именно она принесла Анне настоящую популярность. И главное — она была волшебной. Когда я слушал её, то как будто попадал в сказку, где на улочках, освещённых фонарями, танцует ветер «словно пьяный» и под мостом шумит река. А у дверей каверни ходит чёрный кот и рядом танцует Эвридика, прекрасная, высокая и статная, с длинными золотыми волосами как у русалки и доброй-доброй, но почему-то грустной, улыбкой. Мне хорошо в мире, созданным её голосом. Это похоже на Рай. И этот Рай никуда не делся, когда она перестала петь. Она и без того в Раю, ведь там и живут ангелы.       Потом мы разговаривали. Разговаривали абсолютно о разном, и темами уже не становились национальные разборки и размышления о смерти и душе. В основном говорила Анна, а я слушал её. Она рассказывала о новом альбоме с военной тематикой и о своей семье, о том, как хочет снова увидеться со своими «двумя Збышеками». «Теперь я точно уверена, что скоро вернусь к ним домой, — говорила Анна Герман. — Я стала чувствовать себя гораздо лучше. Наверное, ты помог мне, Феликс. Тебя не зря назвали Феликсом, что с латыни означает „счастливый“ — ты вместе со своим именем приносишь счастье». Она шутит. Очень мило шутит.       — Мне пора уходить, — добродушно сказал я, вставая. — Спасибо, пани!       — Не за что, — тепло произнесла Анна Герман. — Надеюсь, мы увидимся снова.       Я захотел ещё что-то сказать, но испугался, что прощание станет слишком долгим. Я только кивнул, обернувшись, когда уходил, и открыл дверь.       Если бы случилось так, что некая сила, которая создавала меня, спросила, хочу ли я стать Смертью, то я бы безоговорочно согласился. Да, изо дня в день мне бы приходилось видеть множество смертей и быть напрямую причастным к ним. Однако это как работа, рутина. Я бы был равнодушен к тем, чей срок истёк. Но я не Смерть и никогда ей не буду. Мне приходится чувствовать всё, что чувствует каждый человек, который любит меня и является моей частью. Каково лишаться кусочка своего тела и души? Но нет, эти кусочки никуда не денутся, они всегда будут со мной, в моём теле и сердце. И так будет всегда, пока я жив, и покуда жива память обо мне. А память и есть жизнь. Я не забуду тех, кого люблю.       Анна окликнула меня:       — Подожди!       Я уже чуть было не захлопнул за собой дверь, но резко остановился.       — Забыла сказать главное… — она то ли смущённо, то ли виновато посмотрела на меня. Моё сердце от ожидания лихорадочно забилось в груди.       Но ожидать долго не пришлось. Анна Герман промолвила тихо:       — Спасибо тебе за всё, дух.       Буквы и ноты на могильном камне поблекли и поплыли. Я утёр глаза рукавом, но это ничего не изменило. Внутри всё сжалось и хотело выплеснуться. Ни души до сих пор не появилось на кладбище, и, без всяких стеснений мне захотелось разреветься. Но я ошибался. Сзади кто-то стоял, и этот некто положил руку мне на плечо. От неожиданности мои мысли переметнулись. Это был Россия. Он молчал и не убирал с меня руку. Поглядел дружелюбно на меня, я ничего не сказал, и он отвёл взгляд.       Анна Герман не была ни полькой, ни русской, ни немкой, ни голландкой и уж точно не итальянкой, если вдруг кому-то такая мысль в голову взбредёт. Она была ангелом, и потеря её была велика для всех.       Она пела на Земле, а теперь будет петь на Небесах.       Когда она ушла, то всё-таки оставила мне свой автограф — могилу на моём теле.