Кровосмешение

В клетку втаскивают одурманенного Элайджу. Клаус представляет, как все было, и почти воет в голос. Хочется – от тоски и бессилия. Он ничем не может помочь самому дорогому существу на свете. Дверь хлопает. Клаус дергает связанными за спиной руками, понимая, что пора приступать к плану “Б”. Он же всегда сможет выбраться, верно? Странный прилив сил оборачивается нежданным подспорьем, толкает под ребра. – Эй, Клаус. – Внутрь заходит гребаный Локвуд и, кажется, собирается пнуть Элайджу. Умишка, правда, хватает не пинать. – Ты же не думаешь, что я совсем тупой? Клаус рвется вперед, вкладывая в прыжок всю свою звериную сущность. Получается – несмотря на связанные руки, неудобное положение, дикое количество вербены и аконита в крови. Локвуд смеется, и Клаус успевает лишь удивиться. Глухой стук: он влетает в невидимую стену и сваливается по ней безвольным кулем. По ту сторону, совсем близко – растрепавшиеся и отросшие волосы Элайджи. Локвуд присаживается на корточки рядом, трогает пальцами барьер. Тот вибрирует и звенит в разреженном воздухе. – Расклад таков. Клауса ведет, клонит в сон, наверное, вещий, и он оказывается там, где быть не должен. * * * Элайджа слишком занят Селией, чтобы отвечать на звонки, но этот заблокированный номер чересчур уперт, его никак не проигнорируешь. Элайджа вздыхает, отрывается от молодой вампирши и нехотя нажимает на прием. Можно не брать, почти кричит Клаус в своем дурмане, пропусти, черт тебя побери, пропусти же! Но Элайджа не слышит. – Да. В трубке звучит смех: – А к тебе пробиться куда труднее, чем к Ив Картер. – Тайлер? – Элайджа ощутимо напрягается, поднимаясь с широкой кушетки. Селия хмурится и застегивает платье, смотрит снизу вверх. – Он самый. – Погрешил бы против истины, сказав, что счастлив слышать. Чем обязан звонку? Тайлер Локвуд теперь – гребаная знаменитость. Он тусуется с самыми модными ит-герлз и своим появлением придает лучшим вечеринкам Нью-Йорка и Лос-Анджелеса статус удавшихся. О его карьере профессионального селебрити гудит полстраны. – Тайлер? – Давно был в Мистик-Фоллз? – Порядочно. Элайджа нервно оглядывается через плечо – – и смотрит прямо на Клауса, но Клаус тоже совсем не дурак. Отрубился на полу клетки, а очнулся в чужом воспоминании. Банально и прозаично. – У твоего брата проблемы. Он недавно напоролся. Нет, не на Сальваторе. А на молоденькую, но сильную ведьму. Так что… – Какой резон звонить мне? – перебивает Элайджа холодно. – Ни за что не поверю в чистоту твоих намерений. – Поговори с Деймоном или Стефаном, узнаешь, что я не при делах, – чуть насмешливо отзывается Локвуд. – Тебе звоню по старой памяти. Если убьют вас обоих, мне же легче. Он отключается. Элайджа мгновение смотрит на трубку – и вихрем вылетает из комнаты, набирая чей-то номер. Девушка остается на кушетке. * * * – Ну здесь-то не лажай! – орет в голос Клаус, когда Элайджа заходит в дом Сальваторе. Тщетно. – Элайджа! – К нему сходу бросается Кэролайн, одетая в пышную юбку и изящную кофточку, застегнутую, кажется, на сотню маленьких пуговиц. И как Стефану расстегивать ночью все это добро, думает Элайджа – – а Клаус охает. Теперь и мысли пошли в дело, как будто они вдвоем, как будто смеются над незадачливой парочкой и их обручальными кольцами. Какая пошлятина, но с этих двоих станется, а, Эл? – Ты шикарно выглядишь, – вежливо произносит Элайджа, и та все-таки на нем повисает. Не иначе – от избытка чувств. Стефан посмеивается, глядя то в пол, то на законную супругу. Не изменился ни капли. Елена – напротив. С утра пораньше (или с ночи попозже?) одета в супермини и больше напоминает Кэтрин, чем себя. Поджимает хорошенькую губку и направляется прямиком за бурбоном, даже не поздоровавшись. Спину перерезает черная полоса лифа. Деймон, стоящий в углу и выглядящий для разнообразия вдруг лет на сто сорок, пялится на нее страстно, но тут же отводит взгляд, машет рукой Элайдже, делает пару шагов вперед, поднимает Кэролайн над полом и отставляет ее в сторону: – Обнимемся, бро? Вечный паяц. – Не думаю, – вежливо отрезает Элайджа. Стефан встает с дивана, жмет ему руку, Елена опрокидывает виски, Деймон щурится, Кэролайн почти подпрыгивает на месте. – Я приехал узнать насчет Клауса. Клаус сидит на краю комода и жадно смотрит на гладкие линии спины Елены. Копия, доппельгангер, так какая разница, на кого смотреть. – Бро, мы понятия не имеем, где он. А то закатывайтесь в гости вместе с мелкой, устроили бы вечеринку. Ей ведь уже можно, двадцать, как-никак? Элайджа меняется в лице: – Деймон, ты же должен понимать, что это не лучшая идея, и если ты тронешь ее… – Не самоубийца, – закатывает глаза тот. – Но… – Вот и заткнись, – бросает себе под нос Елена, но в наступившей тишине выходит громко и пронзительно. Она вздрагивает, выпрямляет ссутуленные плечи и оборачивается: – Что? Повздорили. Стефан прячет глаза, Кэролайн смотрит сочувствующе. Клаус почти ржет. Хорошо, что мелкую не достать. Хорошо, что у нее относительно нормальная жизнь. Элайджа поднимает брови: – Видимо, ехал зря… – Ничего не зря, – вздернуто отвечает Елена, подходит чуть ближе и убирает пылинку с его плеча. – Ничего не зря. – О, давай, поцелуй его! – срывается Деймон. Елена чуть улыбается: – Что мне будет за информацию? Элайджа смотрит поверх ее плеча, снова прямо на Клауса. Елена ждет. Потом, видимо, устает, опускает взгляд, кривит ротик. – В общем, не знаю, что происходит, но Тайлер что-то затеял. Я бы сказала, что это хорошо охлажденная месть Майклсонам. Перестаньте так пялиться, – Стефану и Кэролайн, – в последнее время он вел себя, как порядочный мудак. Деталей не знаю, знаю, что тусовался по ведьмам в Новом Орлеане, а не по девкам в Нью-Йорке. Откуда? – Она поднимает брови. – Птичка на хвосте принесла. Выводы делай сам. Елена все-таки целует Элайджу в щеку, и Клаус – вместе с Деймоном – гневно шипит. * * * – Никлаус? – тихо зовет Элайджа. И он приходит в себя. Левую ладонь холодит небольшой треугольный клинок. С каким же треском провалился план “Б”. Элайджа сидит на полу – и нелепо держит руку в воздухе, будто опираясь на что-то. Вторая тянется к Клаусу бесконечно долго и, конечно, его не касается. Заклинание. Нахмурен, смотрит с сочувствием, и тогда Клаус вспоминает. Звереет, чувствует, как на лице вспухают вены, как волк рвется наружу, разозленный, что били, что… Элайдже достаточно склонить голову набок – и Клаус успокаивается. – Не очень вид? – Он вытирает заляпанный кровью рот о плечо и покрепче сжимает в кулаке клинок. Элайджа смотрит чуть насмешливо и поднимается на ноги, идет к двери. Толкает плечом. Разбегается и толкает снова. Наклоняется к замку. Клаус поджимает губы и думает, что главное – не расклеиться. Ему почему-то дико жалко Элайджу, а еще – себя. Элайджа возвращается к барьеру, и Клаус пытается прочитать в теплых карих глазах хоть что-то. – Знаешь, Клаус, нам выйдут боком наши же ссоры. Если бы ты не сменил номер и рассказал, в какую передрягу угодил с ведьмой, если бы позвонил… Клаус хрипло смеется. Пора начинать говорить, а то выглядит он, наверное, странновато. – Я серьезно, брат. Поймали же меня на тебя. – Элайджа легонько и недовольно качает головой. Садится на землю и снова будто тянется к Клаусу, отчего тот вздрагивает и подается вперед. Клаусу очень хочется прикосновений, ласковых и осторожных, утирающих кровь из рассеченной губы, дарящих прохладу и забвение. Заглушающих боль. Элайджа не отшатывается. Клаус окидывает взглядом пространство: все, как обещал чертов Локвуд. Одно окно, на самом верху, земляной пол, каменная кладка стен, дверь – железная и прочная, не вышибить. Каменный мешок, который делали в расчете на гибридов. А еще – два заклинания. Никаких шансов. – Ну, положим, поймали меня на тебя, мастер лажать, – смеется Клаус, скрывая горечь. Элайджа поднимает брови. – Представь себе, смотрю я на… * * * Клаус любуется мелкой. Красавица выросла, вся в мать, да в него. Вон, как ребята оборачиваются и свистят вслед. Придурки. Впрочем, она, кажется, того же мнения о них всех. Мозгов хватает. Первый рожденный гибрид, дочь Никлауса Майклсона – несомненный повод для звериной гордости, в свои-то двадцать лет. С семьей, конечно, не живет, спрятана надежно и далеко, в домике под Йелем. Машина, деньги, другая фамилия – то, что нужно для спокойной жизни. Клаус вздыхает и думает, что всему обязательно приходит конец, однако, однако, иногда отношения морфируют во что-то иное, еще более прекрасное, чем раньше. Он даже не думает заговаривать с мелкой, хватило, нарассуждались в прошлый раз, когда та, глядя знакомыми сине-зелеными глазами куда-то если не в душу, то точно в солнечное сплетение, бросила что-то про любимого дядю Элайджу и то, насколько нечеловечески, дико неправ ее сумасбродный отец. Еще там присутствовали слова поговори, верни и что-то в духе ты не можешь без него существовать. Клаус прощает мелкой все, даже дядю Элайджу, присутствующего в каждом разговоре те два года, как она не живет дома, а Клаус не разговаривает с братом. Но выслушивать это каждый раз… Увольте. Достаточно знать, что у нее все в порядке. Он разворачивается, чтобы отправиться к маленькой и ужасно дорогой гостинице, в которой волею судеб довелось остановиться, но путь преграждает мелкая, две секунды назад стоявшая в сотне метров, у калитки своего дома. – Пап, – говорит она укоризненно, и Клаус не в силах сдержать счастливой улыбки. Сгребает в охапку и треплет по затылку. – Пап, – слышится сдавленное. – Удушишь ведь. Клаус нехотя расжимает объятья, но мелкая льнет сама, сто семьдесят шесть сантиметров модельной внешности и щенячьей любви к отцу. – Давно не виделись как будто, ангел! – фыркает он, но, впрочем, совсем не сердито. – А я все равно соскучилась, – бросает она и все-таки отстраняется. – Пап, вот повезло, что ты так выглядишь все-таки. Никто и не подумает ничего плохого. А если бы ты был старым… Клаус опирается на забор, снова чувствуя бурлящую в крови радость от встречи: – Да-да. Отец – стыдно. Еще увидят – засмеют! – Сарказм можно сцеживать, но мелкой не привыкать. – А я тут молодой и красивый. Отличная идея, выдать отца за любовника. Мелкая качает головой укоризненно: – Ваш лангаж – это просто кошмар. Хорошо, не фиансе, папенька. – Ах мелкий тролль! – Вообще, это называется бойфренд. Клаус хлопает рукой по лбу. – Я забыла, да, что тебе уже тысяча, прости. Наверное, любовник – это правильное слово. Клаус фрустрированно рычит, потом рассыпается в смехе, мелкая – вместе с ним. – Почему не подошел? Смотрел, смотрел и уходить собрался. Кто так делает! – Наверное, тот, кто не желает слушать нравоучений? Мелкая заправляет каштановую прядь за ухо: – Так и не помирился с дядей? Пап, ну ты дурак. – Где ты набралась… – Клаус уже не находит слов, почти задыхаясь от смеха. – Вырастил на свою голову ребеночка. – Но дядя Элайджа… – В курсе, самый лучший на свете. – Нет, самый лучший – это ты, – серьезно поправляет мелкая. – Но тебе гораздо лучше, когда вы не в ссоре. Клаус почти находит, к чему прицепиться, и тут у него в кармане оживает телефон. – Вот и твой любимый дядя, – растягивает губы в гримасе он, прекрасно зная, что никого этим не обманет: услышать голос Элайджи хочется очень сильно. – Не шпионю! – радостно заявляет мелкая, доставая из сумки плеер. – Скажи ему, что он самый красивый или что там принято говорить, когда… – Ребенок! – Клаус делает большие глаза. – Он мой брат. – Пап, вы знаете друг друга четыре квадриллиона лет, все братья успели поумирать, какой он тебе брат, не сходи с ума. Так, хороший друг и… – Еще одно слово, госпожа Майклсон, и я перестану с вами разговаривать, – почти серьезно заявляет Клаус, тревожно глядя на дисплей. Что-то не сходится, Элайджа не ждет столько времени, отключается после четвертого гудка. – Пап, но ты же сам мне рассказал. – Мало ли, что я рассказывал. Это секрет. И вообще. – Клаус нажимает на “ответить” и прижимает телефон к уху. Мелкая держит слово и мгновенно прячется в наушники, совершенно очаровательно подмигивая Клаусу: мол, па, не тушуйся. Или, скорее – отец, прекрати тормозить. В трубке, конечно, никакой не Элайджа. * * * – Что? Клаус хмурится и дергает плечом: запястья затекли, и кровь из губы никак не хочет останавливаться: – Тайлер поймал тебя, сказав, что я у него. Потом – поймал меня. – А… – Ничего ей не будет. Рядом живет Алекс, сам знаешь, парень – лучший колдун своего поколения и будет охранять ее до последней капли крови. Клаус чувствует прилив сил – и делает надрез на левой ладони. Больно мучительно. – Не понимаю, как ты до сих пор его не убил, – говорит Элайджа с притворной серьезностью, глаза веселые-веселые. – Проблема в том, что его нельзя убивать, – откликается Клаус. Элайджа смотрит на него задумчиво, потом все-таки спрашивает: – Если цель была поймать нас обоих, то почему я четыре дня провел в одиночестве и – дороге? Клаус не уверен, что ответить, поэтому режет ладонь еще раз и чувствует, как силы утекают вместе с капельками крови. Просто он попросил доказательств, а Элайджа не просил. Просто единственное, на что его можно поймать, это Элайджа. Даже в случае с мелкой он бросился бы за помощью. А тут пошел один – очертя голову, уверенный, что спасет. – Что от нас хотят? Клаус пожимает плечами. Элайджа снова недовольно мотает головой. Осматривает железную дверь еще раз, садится на пол, спрашивает: – Ждем? Клаус кивает. Ему очень горько, но делать совсем нечего. Потом в голову приходит безумная идея, но, наверное, можно… Наверное, пора? – Элайджа, давай поиграем в правду или желание? – Правду или правду, хочешь сказать? – улыбается тот. – Почему нет. Первый вопрос: мы выберемся, правда? И Клаус холодеет внутри. Потому что врать в таких играх – плохая примета, а ему, конечно, на все приметы наплевать, но начало дурное. – Конечно, выберемся. – Фраза скрипит на зубах, и у Клауса ухает вниз так не вовремя пошедшее сердце. Самым близким людям приходится врать сильнее всего, больнее всего, истошнее всего. Клаус не может сказать, что выберется один Элайджа, потому что тот начнет дергать, тормошить, расспрашивать, начнет придумывать, строить планы, проклянет его пару раз. Сдохнешь ты – его я отпущу, слово Тайлера Локвуда. Отпустит, наверняка. Просто чтобы помучить и заставить жить без брата. Элайджа смотрит внимательно, улыбается – самую малость неуверенно. – Никлаус? Тот спохватывается, конечно, чертова игра. Угораздило же придумать, а самое главное, раз с первого вопроса пошла ложь, то о чем говорить дальше? Признаваться – зачем? Да и в чем признаваться? Две тонкие струйки крови наконец добираются до джинс, ткань медленно намокает. И, собственно, как признаваться, если Элайдже еще жить, наверное, с чувством вины за… Да ни за что. Гребаный Локвуд, гори в аду! – Почему ты вернулся? – спрашивает Клаус, чувствуя, как плывет сознание. Алекса бы сюда, снять заклинание, да тот гуляет с мелкой, того и глядишь, поженятся, Элайджа ведь прав. Клаус только сейчас понимает, что на ней была мужская кожаная куртка, хорошо, если просто знак принадлежности, а не кое-что похлеще. Элайджа опускает глаза, Элайджа чему-то улыбается, и Клаус хочет улыбнуться вместе с ним, хочет взять его за руку, обнять, похлопать по плечу, эй, ведь два года не виделись, как мне надоело жить без тебя. Клаус льнет к барьеру почти безотчетно, и Элайджа будто гладит его взглядом: – Досталось, Ник? – Ты не ответил на мой вопрос, а уже задаешь свой, – щурится тот в ответ, едва переводя дыхание. Сознание уплывает рывками, но Клаус знает, что не должен отключаться, и поэтому делает третий надрез, уже на запястье. Кривится непроизвольно, страдальчески и почти пропускает удивленное: – Разве непонятно, что… * * * – Господа, по-моему, стоит понимать, что он мой брат, и я буду с ним до конца. – Элайджа оправляет обшлаг рубашки. Смотрит на свору оборотней, спокойно и высокомерно. Наверное, плюнул бы в их сторону, если бы мог. Клаус улыбается глупой фразе и ходит между сидящими увальнями, пытается столкнуть Локвуда с места. – Элайджа, у тебя всегда есть выбор. – Тот бросает монетку и ловит ее фалангами указательного и среднего пальцев, резко и быстро. – Скажи мне, что тебе не нужен Клаус, уходи – и тебе никто не навредит. Одно условие: Клаус об этом узнает. Но какая разница, правда? Ваш долг мы закроем, а твой выблядок-брат сдохнет, зная, что ты его бросил. Элайджа не выдерживает, ломается, сметает трех оборотней, а Клаус только и видит, как дергается сжатая до предела мышца на его лице. – Остановись! – орет Локвуд. – Ты что о себе возомнил, его же убьют проклятьем, если со мной что-то случится. На руках Элайджи кровь, они по локоть в крови, рубашка безнадежно испорчена, сердца оборотней валяются рядом. Клаус хочет радоваться, брат вступился за него, брат разозлился – из-за него! Но не может. Рычит вместо этого, сжимает кулаки, орет, что есть мочи. Элайджа все еще глух, по-прежнему не внемлет, останавливается, замирает с окровавленным сердцем в правой руке, смотрит на Локвуда вопросительно и покорно. – Пей, – говорит тот, протягивая ему кубок. – Пей, не стесняйся. И Элайджа пьет, всю гребаную отраву, пьет ради него –  – и тут сдается Клаус. Он снова кричит в голос, какая разница, раз уж Элайджа это не Элайджа, а простое воспоминание, он орет, срывая связки, пытаясь донести до безжизненной и идущей своим чередом сценки, какой Элайджа идиот и как сильно – и не так – Клаус его любит. На губах почему-то закипает кровь. * * * – Ник, – зовет Элайджа. – Ник. И Клаус медленно приходит в себя. Похоже, отрубился на несколько мгновений. Кровь течет по подбородку – и по рукам, и Клаус мгновение раздумывает, считать ли разбитую губу за порез, потом фокусирует взгляд на Элайдже. Хорошо, что не потерял сознания до конца, иначе… – Что с тобой? – голосом Элайджи можно воду морозить. – Все отлично, – как ни в чем не бывало врет Клаус. – Все отлично, напоили вербеной, поэтому не восстанавливаюсь. – Но теперь моя очередь играть, верно? – Не буду отвечать, а то скучно. – Элайджа наконец делает несколько шагов до стены и встает там, одинокий и непокоренный. Клаусу немедленно и симметрично хочется бежать и вставать у противоположной, но ноги не держат, а еще кружится голова – сучье проклятье. Тогда он считает количество порезов на левой руке и вдруг думает, что наконец-то знает их финальное число. Десять, по одному за век. Значит, сейчас четвертый. Значит, сейчас их дружба в разгаре, Клаус успел залатать свои раны, Элайджа почти женат, на дворе благословенная эпоха. Вопросов полно, про прощение, про мелкую, про все-все-все на свете, но Клаус зачем-то интересуется буднично: – Сколько тебе заплатить, чтобы отстал? – и даже не ждет ответа. – Твой замок и твою жизнь впридачу, – немедленно доносится от стены, и Клаус все-таки распахивает глаза, чувствуя, как на ресницах подрагивает влага. Вот ведь штука, Элайджа помнит и их четвертый век, и их ссоры, и их лучшие моменты. Жаль только того, что жизнь он действительно скоро получит. – Ну-ка быстро говори мне, чем нас прокляли и что мне с тобой делать! Дыхание обжигает щеку – и Клаус ориентируется чересчур медленно. Оказывается, Элайджа уже около него, снова держит руку на весу, сердитый, прямой и чересчур целеустремленный. – Клянусь, Никлаус, если ты по какой-то причине возьмешь и умрешь, я тебя воскрешу и убью снова, – бессвязно говорит Элайджа, и Клаус удивленно понимает, что тот страшно, нечеловечески боится. – Какие глупости, – поднимает глаза Клаус, и Элайджа щурится недоверчиво, словно не понимая, правду он говорит или нагло врет. Вжимается ладонями в барьер, рычит, упорствует в своем бессилии. Клаус валится набок и, сжав покрепче лезвие, режет в четвертый раз. * * * – Посмотри в мобильнике, – шипит покрасневший Локвуд, – он у меня. И если ты не перестанешь меня душить… Клаус сжимает пальцы еще сильнее. Потом выхватывает телефон из рук, почти выдавливая левой воздух, кровь и плоть из шеи Локвуда. На экране – действительно Элайджа. Без сознания, без защиты, лежащий в каком-то чертовом ящике два на два. Прямой стрим. Потоковое видео. Значит, урод не врет. Значит… Локвуд срывается с пальцев, как рыба с крючка – еще чуть-чуть, и Клаус проткнул бы ему горло. Мгновенно звереет, отпрыгивает в дальний угол гостиной своего огромного дома, рычит, готов выпустить волка. – Что тебе надо? И Локвуд мгновенно принимает человеческий вид. – Слушай сюда. Не буду скрывать, надо – извести тебя. Все остальное побоку. Клаус пожимает плечами и ловит себя на том, что не может отвести взгляд от лица Элайджи на экране. Такая глупость, такое ребячество – но хочется смотреть и смотреть, без конца и без начала. Локвуд садится на шикарный диван, обитый шелком. Одергивает привычную куртку. Пытается дышать ровно, сделать вид, что не задело и не потрепало. – Его же прятать надо, – говорит снисходительно. – Клаус, его надо прятать было, а теперь я тебя, кажется, переиграл. Представь себе, какое кино. Я – тебя – переиграл. Клаус чуть поднимает брови. Ругается про себя. Думает, где облажался. – Дочку же спрятал. А его? Его почему нет? Честно, я и не думал, что все получится. Клаус запускает тяжелым мобильником в него так, что пробивает грудную клетку – и радостно смотрит на пузырящуюся кровь. Хоть отомстить напоследок. Потому что где его спрячешь. В гробу? Клаус уже пробовал, не лучший вариант. * * * Элайджа смотрит, Клаус отводит взгляд, делая сразу два надреза. – Есть выбор, сдохнуть тебе – или ему. Третьего не дано. Это магия. Ты, конечно, неграмотный выблядок, физику не учил. Но так и быть, слушай. Вы связаны с Элайджей как сообщающиеся сосуды. Жизни в вас ровно на одного. Вы в равновесии, но более слабая сторона забирает силу. И не забывай про раны. Мы выпустили из вас достаточно жизни, чтобы отобрать бессмертие. И она продолжает утекать. Конечно, друг в друга – но и наружу тоже. Запомни, у Элайджи слабенькое внутреннее кровотечение. В отличие от тебя. Держи нож. Каждая капля крови – это сила для него. Но ты, конечно, предпочтешь себя ему? Выбор за тобой. Я приду через три дня и отпущу выжившего. Десять – отличное количество надрезов, чтобы умереть. По одному за каждый век. – Никлаус, – почти железным тоном спрашивает Элайджа. – Ответь. В чем затея? Меня не нужно спасать, расскажи. Если это магия – две головы лучше одной. Клаус замирает на девятом порезе. Немеют пальцы, и клинок падает на пол. Элайджа вскакивает на ноги. – Нож? Ник… Ник? Откуда кровь? Ник? – И через секунду: – Ник, нож отдай. Клаус криво смеется: – Элайджа, все в порядке. – Ник, быстро пришел в себя и толкнул нож ко мне. В голосе Элайджи есть что-то такое, что заставляет Клауса приподнять голову и почувствовать себя значительно лучше. – Зачем тебе… А мне нужно. – Ник. – Элайджа. – Клаус чертит взглядом по лицу и старается взглядом же умолить. Упросить не валять дурака. Дать возможность не объяснять, ведь и так никаких сил. Пальцами он нащупывает клинок. Десятый порез – и все, никаких страданий и эмоций, даже признаваться уже будет не нужно. – Ник, подвинься ко мне, – вдруг просит Элайджа, и Клаус замирает. – Ну же, Ник, я вижу, ты задумал что-то нехорошее. Я тебя не отговорю, но дай хоть… за руку подержу. Через заклинание. Все равно пальцы почувствуют, мой непутевый брат. Клауса как будто всего заливает теплой сладкой кровью, хочется дышать чаще и просто жить. Потому что Элайджа смотрит в пол, Элайджа смущен и напуган, все из-за него, из-за непутевого брата, черт, как ласково, даже плакать хочется. Клаус отталкивается ногами от пола и ползет к Элайдже, разворачивается спиной, прижимается ладонями к барьеру, конечно, упуская нож… Но ничего не происходит. Элайджа, чертов Элайджа хватает маленький клинок и мчится к двери. Клаус воет в голос: развели, как ребенка. А что он сделает с этим ножом? Только не даст порезаться в десятый раз. Клетка непроницаема –  – Элайджа с такой силой вгоняет нож в замок, что раскурочивает его к чертовой матери, практически сносит с поверхности двери. Но это невозможно. Помещение создано против гибридов, разве только… Знал нужную точку? Или бил с такой силой, о которой никто даже помыслить не мог? Дверь распахивается настежь, Элайджа исчезает, появляется снова, таща какую-то черненькую девочку, говорит ей такие слова, что Клаус думает, я сошел с ума, рехнулся вконец, ведь брат не может разговаривать с женщиной матом. Барьер падает, голова девочки летит в сторону, Элайджа ругается на чем свет стоит, заклинала нас не эта сука, но Клаусу все равно. Сознание медленно уплывает в сторону, опускается пустота и тишина, и это хорошо, мирно и правильно. Уже закрывающимися глазами Клаус видит, как Элайджа, умница Элайджа, перепахивает искривленным клинком ползапястья. * * * – Элайджа? Клауса трясет. То ли от холода, то ли от нескончаемой боли. То ли от того, что его несут на руках. Он оглядывается, сознание мелькает кусками, лоскутным одеялом, которыми все так любили укрываться сотню лет назад. Небо – голубое. Пыль – желто-серо-коричневая. Кусты – блекло-зеленые. Кровь на мокрой рубашке – почти бурая. Щека, о которую приходится задевать щекой, – колючая. Последнее ощущение трезвит Клауса. Элайджа несет его на руках через бесконечное марево пустыни, и Клаус понимает, что они где-то в Неваде. Элайджа. На руках. Клауса выворачивает от бесконечного унижения и от еще более бесконечной нежности. На лице – две мокрые дорожки, и Клаус перехватывается покрепче. Потом вспоминает, что должен довести дело до конца, и думает о том, как умереть. Спина волглая там, где ее касается Элайджа, и Клаус вспоминает про перерезанное запястье. Постарался так постарался, чертов глупец. – Не дергайся, – говорит Элайджа чуть насмешливо и совсем-совсем тихо. Клаус, конечно, дергается. Отстраняется. Смотрит на брата недоверчиво, вспоминает, что говорила мелкая. – У меня сейчас сил больше. Даже не думай что-то отколоть. Одна жизнь на двоих. Моя кровь перебегает в тебя, пускай метафорически. А если ты разорвешь цикл и кончишься? Кто знает, что будет? Может, я тоже умру. Спорить не хочется. У Клауса жутко затекла спина. Он почему-то чувствует себя самым счастливым человеком на свете, и даже разодранная губа больше не раздражает. Ему придется умереть – но так даже неплохо. Хотя… ведь у каждого заклинания есть лазейка. Элайджа оступается, и Клаус распахивает глаза. Слабость жуткая, но не из-за того, что все силы ушли к Элайдже. Часть крови убегает в землю. Элайджа, конечно, не дурак, Клауса спасло только то, что резанул он широко и от души. Но теперь вся игра не стоит свеч. Локвуд позаботился и об этом. Бросил их посреди пустыни – на тот случай, если не справится ведьмочка. Это даже справедливо, парень далеко пойдет. Хотя шел бы он в ад, если что-то случится с Элайджей. Клаус прикидывает варианты. Он – как-никак – живое существо, а Элайджа вампир, так что, если помахать перед его носом окровавленными руками… Клаус почти стонет в голос. Идиотский вариант, а самое главное – несправедливый по отношению к Элайдже, который никогда не попробует крови брата на вкус. Надо убиваться по-другому. У Элайджи в кои-то веки отросла щетина, наконец-то, и Клаус смеется, проводя рукой по его щеке. Элайджа чуть улыбается, по-прежнему смотря вперед. В гребаной пустыне тихо, стрекочут какие-то насекомые, и машин не слышно миль на сто. В какой-то момент от размеренной ходьбы Клауса окончательно смаривает, и он думает, что шел бы так вечно, и ладно, пускай брат тащит на руках, зато не ссорится, не упрекает, зато улыбается, и Клаус трогает его за щеку, как чертову тысячу лет назад, когда они мерились силой, а потом валялись на траве, почти умирающие от усталости, не разговаривающие друг с другом, нахохленные и сердитые, и Клаус ткнул пальцем наугад, а Элайджа рассмеялся в голос… – Не спать! – раздраженно встряхивает его Элайджа, и укус стыда чувствуется даже через спокойное марево. Надо же, Элайджа тащит на руках. А потом до Клауса доходит, что сон – это смерть. И он почти в голос кричит, что не готов. Что не хочет уходить. Только на своих условиях. Но сон тянет к земле, и голову получается держать с трудом. – Элайджа… – Да? – Слушай, ты не готов. Правда. Ты никогда не сдаешься. Ты всегда веришь в меня. Но обещаю, я подведу тебя в последний раз. Элайджа хмурится и молчит, упрямо шагает вперед. – Элайджа, я… – Клаус опять не знает, что сказать. Все люблю, тебя и я этого мира сдувает с губ сухой ветер, и слова кажутся ненужными и избыточными. Ведь он хочет, чтобы Элайджа жил, а не мучился? Тогда нужно… – Ты должен жить. Что бы ни случилось, ты должен жить. Просто – живи. Элайджа снова встряхивает сердито, и Клаус засмеялся бы, кабы мог. Все эти байки про хладнокровие старшего из Майклсонов – такой дикий бред. – И без меня тоже – живи. Это были отличные десять веков, хотя, признаю… перегибы имелись. Все, затыкаюсь, а то скачусь в банальности. Клаус действительно замолкает. Смотрит на заросшую щеку брата, на бессмысленные морщинки вокруг глаз, на густющие волосы и пытается признаться себе напоследок, где налажал. Когда влюбился в собственного брата. Когда стал трахать красивых женщин, не прерываясь на то, чтобы почувствовать хоть что-то. И даже на пороге смерти ничего толкового не получается. Просто – так вышло. – Элайджа, – зовет он, отчаянно желая, чтобы брат сказал хоть что-нибудь, и смотрит на будто окаменевшие уголки рта. И правда – тот не готов терять его. Какой же чудесный день. Клаус ведет рукой по другой щеке, и Элайджа наконец-то отвлекается от своего размеренного шага, смотрит Клаусу в глаза. – Девчонка, – говорит он холодно. Клаус замирает. – Уебище. Выблядок. Клаус распахивает глаза. Почти остановившаяся кровь начинает бегать по жилам. Правой рукой он вцепляется в плечо Элайджи, отталкиваясь посильнее, стараясь вырваться, злясь неимоверно. Доходит секунд через десять, и Клаус думает, что он так близко, что сейчас поцелует этого холодного придурка, который так не готов его потерять, что скажет, что угодно, лишь бы вывести Клауса из себя; злящийся Клаус хочет жить, а Элайджа просто слишком хорошо его знает. Вместо поцелуя, Клаус тянет Элайджу за ворот рубашки на себя. – Ты ответишь за это, – из последних сил смеется он. – И за девчонку, и за выблядка, и за уебище. Элайджа лишь плотнее сжимает губы. * * * Клаус приходит в себя где-то на обочине. Долго фокусирует взгляд, отчаянно, испуганно ищет глазами брата. Дергается и больно обо что-то стукается. Напрягается, страдая неимоверно – и видит прямо перед собой гребаный телефон-автомат прямиком из семидесятых. Элайджа стоит рядом. Глаза опущены, на монохроме запястья светит уродливый порез. Поза целеустремленная – и… додумать не хватает сил. Клаус вдруг вспоминает про выблядка и чувствует глухое раздражение. Даже если хотел спасти, даже если хотел разозлить, почему не сделал это по-другому? Какого, блядь, хера. Мыслить односложными ругательствами проще всего, поэтому надо приходить в себя – и переходить на высокий стиль. Нет, что это такое? Клаус нервно пытается придумать что-то более обидное, чем выблядок, но терпит сокрушительное поражение. Злость разгоняет кровь по венам. Хочется кричать, вскочить на ноги, приложить Элайджу лбом о чертов автомат. Потом – потом уже поцеловать. Сначала несмело коснуться губами краешка – стоп, к… к эпистолярным жанрам несмелость. Он же Клаус Майклсон, он же берет то, что ему принадлежит. Иногда – силой. Так вот, прижаться губами к губам и не отпускать, шарить руками под рубашкой, путаться пальцами в густых волосах. Клаусу стыдно, смешно и нечеловечески приятно. Хотя, может, вполне человечески: зная, что никогда ничего такого не случится. А перед смертью можно и помечтать. Ну, раз Элайджа считает его выблядком, девчонкой и вообще… уебищем. Клаус вздрагивает всем телом и понимает, что от возбуждения умереть не получится. Дурман развеяло за одно мгновение. Элайджа продолжает гипнотизировать телефон взглядом. Клаус откашливается: – Давай не будем… – Молчать, – холодно роняет тот, и Клаус вздрагивает, чувствует себя нашкодившим мальчишкой. Ебаный таксофон вот-вот начнет вглядываться в ответ, и сюрреализм этого до заикания пугает Клауса. Элайджа, наконец, поднимает травмированную руку – и методично закатывает рукава. Клаус вдыхает облако пыли, принимается кашлять и перестает строить догадки. Даже если ангел или Ребекка сообразят… даже если дозвониться кому-нибудь… даже если чертов автомат работает… Что вряд ли. Элайджа неспеша поправляет пуговицу на правой манжете, задирает до локтя и ее. Явственно трещит ткань, а еще по обочине стереотипно бежит перекати-поле. Машин нет, кажется, на всей планете. – Нет, что я сижу? – начинает закипать Клаус. – Я предпочитаю истечь кровью хотя бы в дороге, а не у какого-то… Элайджа медленно поворачивает к нему голову, и слова замирают в горле. – Я что сказал? Клаус хочет удивиться, но тут Элайджа делает глубокий вдох, разводит плечи в стороны – и бьет локтем по автомату. Бьет так сильно, что мир на мгновение становится белым и для Клауса. Стоит звенящая тишина, а потом что-то действительно бряцает. Клаус вскидывает голову: в окошке для мелочи валяется старая-престарая потертая монетка, он не может различить ни цифру, ни даже цвет. Элайджа не перестает удивлять: сначала замок, теперь… – Хоуп, детка, это я. Мы с папой в большой беде. Нам нужен Алекс. Детка, мне совершенно плевать, я знаю, что он спит у тебя. – Клаус вздрагивает; впрочем, на данный момент плевать и ему. – Я стою у какого-то телефонного автомата посреди, судя по всему, Невады… Так, успокойся. Никлаус жив. Но мне нужна ведьма – и чтобы нас забрали. Пусть Алекс наколдует? Что, пробил координаты по номеру? Детка, еще раз, мне наплевать, пусть заберет хоть кто-то. Мы на грани. И я не дам твоему отцу умереть в одиночку, так что… Связь, видимо, обрывается, и безупречный Элайджа безупречно садится в пыль рядом с Клаусом. Клаус подчеркнуто холодно смотрит в другую сторону, и тут Элайджа притягивает его к себе за шею, треплет по затылку. Не неловко, нет, так, как нужно. – Они приедут, Ник. – Из Коннектикута? – Пришлют кого-нибудь. Думаешь, у Алекса мало друзей по всему миру? – Ему хотя бы двадцать, или он маскируется? – обессиленно рычит Клаус, пытаясь стряхнуть ласковую руку. Еще бы в затылок поцеловал. – Узнаю безумного папашу. Двадцать, двадцать. Что, конечно, им делать, когда ему сорок исполнится… – Разбегутся, – устало спорит Клаус. Просто – чтобы поспорить. – Знаешь, – говорит Элайджа, – я боюсь, это не та любовь, от которой разбегаются. Ты выбрал ей первоклассного защитника, брат, но вот только… – Ну же, ну, Элайджа, – говорит Клаус, чувствуя, что у него чуть не яд с зубов капает. – Скажи, что я уебище, что я недостоин, что… Элайджа целует его в затылок. * * * Клаус одергивает рубашку, впрочем, напрасно. Наверное, на пару с Элайджей они – картинка. Тот только усмехается окровавленными губами (и откуда взялась кровь на лице?): – Не беспокойся, Хоуп будет… Договорить он не успевает. Где-то падает что-то (судя по звуку, очень тяжелое), и в комнату вносится мелкая. Замирает на месте, осматривается, оценивает обстановку. Все, как учил. Клаус осматривается вместе с ней, ее глазами. Огромный старый дом, гостиная с окнами почти во всю стену; диван посредине – чересчур большой и совсем неуместный. Темновато из-за плотных штор. Клаус и Элайджа – оба живы. Выглядят, конечно, блеск. Клаус истекает полупрозрачной сукровицей на ковер, весь пыльный, замызганный, стыдно таким предстать перед родной дочерью. У Элайджи на лице запеклась кровь – а еще очаровательный бланш на правой скуле. Рубашка выбилась из брюк, на колене прореха, о пиджаке и не вспоминал никто. Однако он стоит как гребаный король мира и улыбается. Опирается на камин, смотрит на Хоуп. Будто нет ни черного пореза на запястье, ни синяка, будто на нем костюм-тройка, будто у него карманные часы на платиновой цепочке, а все девушки мира… Клаус останавливает себя. Хоуп переводит взгляд с него на Элайджу, дожидается улыбки от последнего – и почему-то бежит к Клаусу, повисает у него на шее. Элайджа пытается не улыбаться, потом все-таки на мгновение озаряется – и у Клауса заходится сердце. А мелкая рванула к нему, не к дяде, мелкая его любит, вон как обнимает, аж ребра трещат. – Хоуп, на твоем месте я был бы осторожнее. Отцу все-таки тысяча с лишним. – Элайджа с притворной серьезностью смотрит в пол. Клаус качает головой и тоже прячет взгляд. Он не верит, что они выбрались, потому что слишком поверил в то, что со всеми придется прощаться. У него нет сил признаться себе, что будет еще раунд. Что нужно жить. Что нужно каждый раз говорить себе, что дочь любит его больше всего на свете, может, даже больше матери. Что Элайджа… Что Элайджа есть. Что Элайджа светит ему, как солнце на небосклоне. Это стыдно, не хочется. Жить – гораздо труднее, чем умереть. Тем более, чем умереть героически. – Пап, – жалобно произносит мелкая, – ну пап. И Клаус спохватывается и обнимает ее в ответ, целует в лоб. Мелкая – будто в горячке и мелко трясется. – Оу, – говорит Клаус заторможенно. – Оу, Элайджа, у нас… Мелкую кидает на пол и начинает ломать. Она кусает губу до крови, а Клаус совсем не знает, что делать. Гибриды – очень своеобразный вид. Рожденные гибриды – вид еще более своеобразный. – Что происходит? – спрашивает Элайджа, уже пытаясь поймать мечущуюся мелкую. Клаус даже пальцем пошевелить не в силах. – Никлаус, ради всего святого! Элайджа, конечно, допрашивается. Хоуп цапает его за запястье, прикусывает легонько, но… – Да что вы тут устроили! – орет невесть откуда взявшийся Алекс, отталкивая Элайджу. – Хоуп, приди в себя. Возьми себя в руки. Мелкую ломает и выкручивает, и Клаус отвечает за нее: – Поздно. Она обернется. Алекс поднимает слишком человечьи, слишком обвиняющие глаза на него, но Клаусу уже слишком все равно. Да, ребенок психанул. Да, не удержался. Но кто от этого умрет-то? – Алекс, я не хочу показаться невежливым, но твоя девушка будет в порядке, – спокойно говорит наконец пришедший в себя Элайджа (неужто укус отрезвил?). – Дело в том, что ее спровоцировало волнение за Никлауса и меня. Поэтому, если мы умрем… – Да, да. – Алекс трет рукой лоб. – Я помню. Дорога из Невады и сдерживающее заклинание. У вас не так много времени. Я все знаю. Просто… Просто переволновался за мелкую. Алексу, в общем, плевать на Клауса и Элайджу, это видно. Но вот если что-то расстраивает Хоуп… Клаус смотрит на парня с одобрением. На полу перед Алексом замерла очаровательная пушистая волчица. – Хоуп, я сейчас все исправлю, пожалуйста, возьми себя в руки, – вздыхает он. Волчица толкает его лапой в плечо, и Клаус улыбается. * * * – Нет, – говорит Элайджа. – Я могу и поцеловать. Что в этом такого? Клаус едва сдерживает стон, Алекс, судя по всему, – усмешку. Хоуп смоталась десять минут назад, не вынеся идиотизма происходящего. Оказывается, снятие сложного заклятия, чуть не сведшего в могилу первородного вампира и не менее первородного гибрида, дело не только ужасно простое, но и почему-то смешное. Во всяком случае, для чертового Алекса, который только и делает, что потешается над ними обоими последний час. Теперь к безобразию присоединился Элайджа. – Слушай, повелитель телефонных автоматов и дверных замков, – тянет Клаус, – давай без самодеятельности. – Какая тут самодеятельность, – пожимает плечами Элайджа, прислонившийся к косяку. – Ну, если тебя так воротит, я побреюсь. Хотя кто бы говорил. Клаус закрывает ладонью лицо и чувствует, как жгучий стыд заполняет все нутро. – Никлаус, послушай. Раз Алекс считает, что это самый простой способ… – Так, – перебивает тот. – Еще раз, для непонятливых. Вас связали очень мощным и очень витиеватым заклятием. Конечно, можно разбиться лбом о стену или что-то в этом роде, но лично я предпочитаю решать такие загадки просто. Узлы надо рубить, вот и все. Александр, блядь, Македонский. – Детка, прости, – не выдержав, говорит Клаус высокомерно. – По-твоему, проще – поцеловать родного брата? Мелкая тварь что-то знает, не иначе кто-то проболтался. Ох, как бы не оставить тут красивый труп с вьющимися волосами. – Никлаус, полно. Если это разорвет связь, я не против. – Элайджа поднимает на него свои чертовы глазища, и Клаус готов рвать, метать, брать, целовать… – Ладно, ладно, я шучу. Нет, то есть, любым другим людям, ээээ, вампирам, я бы предложил плюнуть на условности, потому что поцелуй – это основная имитация связи и единения. Но вы же… вы же… Майклсоны, – полузаикается Алекс. – Брось, Ник, – хмурится Элайджа. – Нам нужно покончить с заклятием, время не на нашей стороне. – Да. Дженни долго вас везла, хотя… – Алекс придирчиво осматривает их с ног до головы. – Хотя поработала неплохо, стазис на заклятие наложила отличный. – Еще варианты? – почти рычит Клаус. – Ага, – отзывается Алекс. – Так, дайте подумать. Если без всей этой чуши, на которую нет времени… Сказать друг другу самую страшную правду. Тоже сойдет. Я не буду слушать, мистер Майклсон, честно! – Он вскидывает руки, будто защищаясь от Клауса. – Такими темпами вы испепелите меня взглядом, и что будете делать? – Поцелуемся, м-м-мать, – заикается Клаус от растерянности. – А Хоуп скажем, что ты сбежал и не обещал писать. – Так, с секретом тоже не пойдет, понял. Просто мне нужно как бы… как бы реверсировать заклятие. Понимаете? Оно вас связывает. Мне нужно показать ему, что вы и так связаны. У Клауса тонет сердце. – Связаны? – переспрашивает он. – Ага. – Алекс садится на диван и трет глаза: в комнате не продохнуть из-за всяческих ароматических свечей и прочего сандала. И не подумаешь, что вполне мужественный и симпатичный парень занимается такой вот чепухой. – Но только не так, как при рождении. Мне нужна другого рода связь. Господи, я все равно это словами не объясню. Заклинание – ложь, морок. Мне нужна истина. – Ага, – зеркалит Клаус. – А ты Локвуда найти можешь? Алекс смотрит на него недоуменно, и Клаус чувствует, что у него начинает гореть шея. – Я бы поставил вопрос так: “Когда мы что-то решим с заклинанием, которое может нас убить, ты найдешь Локвуда?” – Ага, – повторяет Клаус. – Но ты посмотри, заклинание снято. Теперь главное – пережить взгляд Элайджи. Но он не знает, ему неоткуда знать про чувства Клауса, правда? Алекс мгновение морщится, потом вскидывает голову: – Что вы сделали? Как вы… Как ты снял заклинание? Клаус, не молчи, ради всего святого. Я не понимаю, а это очень плохо. Его могла снять только сильная правда. Или поцелуй. Что ты сделал? – Я пошел переодеваться, ага, – из последних сил хмыкает Клаус. – А Локвуда… ладно, слушай. Поищем Локвуда в другой раз. – Нет, подожди. Подожди, – ощутимо истерит Алекс. – Что ты сделал? Я все понимаю, мы сейчас в безопасности, но как ты… И если снял сам, то почему не сделал этого раньше? – Малой, ты спишь с моей дочерью, уймись, – машет рукой Клаус. – И раз уж мы так удачно в очередном нашем доме в Омахе, на котором стоят все мыслимые и немыслимые защиты, я в душ и спать. Может быть, даже ванну приму. Такой вот я богохульник. Клаус ухмыляется и выходит из комнаты. На Элайджу он даже не смотрит: очень страшно. Но дойти до своей комнаты, запереться на все замки, придвинуть комод к двери, наконец, обнаружить молча сидящую на кровати Хоуп, рухнуть перед ней на колени и разрыдаться – можно вполне. * * * – Никлаус. – В дверь настойчиво ломится брат. У Клауса сразу десяток мыслей по этому поводу, но все они – бессвязные, пьяные и расстроенные. – Никлаус, твоя дочь скрылась в неизвестном направлении со своим молодым человеком. А я все еще укушен гибридом. Нет, я понимаю, ты обещал меня наказать. Но давай это будет как-нибудь потом? Серьезно, брат, я не… – Что ты не? – Клаус открывает дверь – – и не может удержаться, поднимает брови. Элайджа выглядит безукоризненно. Когда только успел. Клауса хватило только на то, чтобы нахлестаться вискарем. Переодеться – тоже, но в легкомысленную майку и не менее легкомысленные узкие джинсы, которые валялись тут последние лет двадцать. Судя по всему, у Элайджи в каждом доме припасен гардероб с десятком костюмов, дюжиной пар ботинок, полсотней рубашек и тьмой-тьмущей ремней для брюк. Великолепен. – Брат, – говорит Элайджа, чуть улыбаясь. – Выдели мне немного крови. Твоя дочь меня укусила. С этими словами он демонстрирует опухшее запястье. – Вся в отца, – якобы непонимающе пожимает плечами Клаус. Элайджа убирает прядь волос с лица, и Клаус обращает внимание на то, что щека снова гладкая. “Я побреюсь”, – набатом отдается в висках, и Клаус чувствует легкое головокружение. На поцелуй надо было соглашаться. Потом списать все на стресс, а так… Ну как теперь узнаешь, каково целовать Элайджу. Сладко? Горько? Мягко? Жестко? В кармане вибрирует телефон. Желание что-нибудь разбить удается подавить с большим трудом. Пап, я звонила Деймону, но ты не парься, мы с ним просто дружим, он хороший, – гласит первое смс. – Да блядь! – выдает вслух Клаус, наклоняя дисплей к себе и чуть не ломая телефон на платы. Элайджа смотрит на него странно и вопросительно. Короче, я спросила у него, что делать. Забей, говорила про себя. – Никлаус, – Элайджа нетерпеливо переступает порог комнаты и делает попытку отобрать телефон, к счастью, неудачную. – Я думаю, это не дело первой необходимости. Твоя дочь меня укусила. Я не уверен, что после полутора суток полуяви-полусмерти хочу еще и галлюцинации от укуса испытывать. Твой телефон может подождать, n’est-ce pas? В общем, когда он придет за твоей кровью, раздери себе шею. Деймон говорит, это секси. Я не в курсе, Деймон все-таки тоже старый дед, у нас как-то все проще и яснее с Алексом. Но, в общем, он имеет в виду, что ты живой, дядя – вампир, а пить из шеи – ну, что может быть круче. И кодой: Главное, не тупи, пап! Клаус шваркает телефон в стену так, что тот разлетается на мелкие части. Нет, надо было мелкому троллю проболтаться. Деймону она позвонила. Блядь, блядь, блядь! – О, я понял. – Элайджа аккуратно одергивает манжету, из-под которой виден укус. – Мы теперь снова не говорим. Я хотел напомнить только… Клаус смотрит на него во все глаза и совершенно точно не может наглядеться. Идет к деревянному столику, сжимает в ладони бокал до треска, осколком – перепахивает себе шею. Хорошо, что не попал трясущимися руками по сонной артерии, но вот яремной вене досталось конкретно. Больно жутко, а еще Элайджа смотрит на него совсем очумевшими глазами, будто боится подойти и сделать что-то нет так, будто все его правила… – Давай, – хрипит Клаус. – Затянется ведь. Он, альфа по жизни, подставляет свое горло – и желает только одного. Чтобы Элайджа закончил начатое Локвудом. Чтобы все это наконец прекратилось, чтобы… – Я не буду, – говорит Элайджа, и Клаус думает, что у брата поехала крыша. Майка промокла уже вся, облипая спину и грудь, в воздухе пахнет сладким, а эта… принцесса ломается! – Ну же, – просит Клаус, и на лице Элайджи вдруг читаются эмоции. На лице Элайджи – плохо скрываемая паника, а возле глаз бегут тревожные венки. Он подходит чуть ближе, смотрит жадно, как есть – монстр. И Клаусу хочется только, чтобы его кровь наконец-то пили. – Я понял, Ник, – совсем тихо. – Это месть мне. За девчонку, за все то, что я наговорил. Но я… просто хотел, чтобы ты не сдавался. Тебя не уговоришь ведь, упрямый, будто осел. Только заставить разозлиться. А ты все принял за чистую монету. Я так устал от твоих проверок, брат. Элайджа хмурится, и рябь сходит с его лица, венки успокаиваются. Клаус подрагивает, не зная, чего ожидать. Элайджа прижимает его к себе, держит за спину, поворачивает голову набок – и касается губами почти затянувшегося пореза на шее. Сосет кровь, то и дело касаясь языком; Клаус ждет грубых клыков, которые вспорют кожу, вонзятся, присвоят, войдут, ждет того, что Элайджа не сможет остановиться и выпьет его до дна. Но Элайджа высасывает каплю за каплей, будто целует, и вот тогда Клауса захлестывает так, что он чуть не стонет в голос, с шумом втягивая воздух и закрывая рот ладонью. Элайджа на мгновение останавливается, и Клаус замирает, готовый наплевать на все, взять и поцеловать. Элайджа дышит тяжело прямо в шею и снова касается губами, а потом – языком, слизывая липкое и лишнее. Отстраняется, вытирает рот пальцами. Клауса бьет мелкая дрожь и всякие слова вроде понравилось?, весь, залит, этой, кровью, так и норовят вырваться из глотки. – Я прошел проверку? – спокойно интересуется Элайджа, с нескончаемым любопытством разглядывая свое исцелившееся запястье. Клаус делает глубокий вдох, унимает разыгравшееся воображение и произносит как будто чужим языком: – Прошел. – Прощен за грубости? Элайджа не смотрит на него, и Клаусу хочется выть. Но он лишь смущенно потирает шею и чуть вздрагивает: больно. Как бы сказала Хоуп: засос? Или что сейчас в ходу, какое слово? – Прощен. – А за то, что настаивал на том, что нам нельзя расставаться? За то, что не хотел отпускать Хоуп от нас? Клаус легко отталкивает Элайджу, идет к столику, чтобы опереться: перестали держать ноги. Разумеется, режется о разбитое стекло, чертыхается, не знает, куда девать глаза. Впору собирать телефон и просить у Деймона-мать его-Сальваторе советов по соблазнению вампиров. – Помочь? – тихо спрашивает оказавшийся вдруг совсем близко Элайджа. И Клаус теряется, а потом снова отталкивает, пачкая чужую рубашку кровью: – Себе помоги, Элайджа. Что ты устроил? Я тебе и правда, что ли, девчонка? Почему не прокусил шею, а? Он делает шаг за шагом, а Элайджа отступает и не смотрит на него, отводит взгляд в сторону. – Если бы прокусил, не остановился бы, – наконец говорит он, и Клаус готов выброситься прямо с третьего этажа, а потом бежать сотню миль, только чтобы не продолжать этот ужасный разговор. Элайджа разворачивается и идет к чертовой двери, опустив голову. Тогда Клаус со всей дури ударяет ладонью о стол – и режется, судя по ощущениям, сразу в тысяче мест. – Помоги, – хрипло просит он, и Элайджа оборачивается. Лицо спокойное, не искаженное маской зверя. – Как тебе помочь? – Зачем-то снова возится с манжетами, стоит на месте. – Мой язык, мои губы, мои клыки – все в твоем распоряжении. Клаус смотрит на Элайджу загнанно, не понимая, издевается тот или серьезен. Но как можно быть серьезным – и говорить такое? Значит, издевается, значит… – Элайджа, – выдыхает Клаус, – ты не понимаешь, чего я хочу. Наверное, не поймешь никогда. Но так даже лучше. Давай забудем наши разногласия. Мы живы, нам нужно найти Локвуда, и я так рад, что мы больше не в ссоре. Элайджа делает шаг навстречу и легко поднимает израненную руку Клауса, подносит к лицу. – Отчего же. – Вынимает самый крупный осколок, и Клаус вздрагивает. – Знаешь, я никак не уясню одной вещи. – Приникает губами к порезу и снова нежно высасывает кровь, проходится языком по ранке, и Клауса ведет окончательно и бесповоротно, у Клауса мутнеет в глазах, Клаус так долго ждал, но что происходит… что делает язык Элайджи? почему губы Элайджи целуют его ладонь? почему от этого так ноет внутри? почему Элайджа поднимает на него глаза, так и не выпустив ладонь? Клаус не выдерживает и переводит взгляд на подоконник, разыскивая в нем что-нибудь интересное. – Сейчас, тут еще пять осколков осталось, Ник, – говорит Элайджа, оторвавшись от ладони, и Клаусу снова хочется перепахать себе горло. Наверное, Элайджа это делает из братской любви. Ну, как с порезавшимся несмышленышем возится. Клаусу нужно, не-об-хо-ди-мо показать, чтобы Элайджа понял и убедился. Чтобы с его лица уже убралось это выражение бесконечной нежности и еще более бесконечной любви, чтобы там наконец появилась привычная маска, чтобы пришли холод и отвращение. Клаус думает, что умрет, если Элайджа поймет, убедится – и возненавидит его. Он все-таки берет уже вытащенный осколок, дергает на себя руку, смотрит в глаза брату и, не отводя взгляда, режет снова, глубоко, намеренно, щурясь, презрительно кривя губы, расставляя точки над и, чуть не вслух крича очередной очень страшный набор слов: я, схожу, с ума, от того, как ты, зализываешь, мне, раны. – Никки, – говорит Элайджа точно, как маленькому, и Клаус чувствует, что внутри лопается струна, а из глаз вот-вот польются слезы. – Никки, я не могу понять, почему ты думаешь, что ты был в моих воспоминаниях, а я тебя не видел. Или не слышал. До Клауса доходит медленно, и он вскидывает глаза на Элайджу, но тот слишком увлечен его ладонью: изучает, словно смутясь; наконец, ловкими пальцами вытаскивает осколок за осколком, гладит здоровые участки кожи. ЗНАЕТ, –  очень громко орет сознание Клауса. * * * – Знаешь, – едва слышно констатирует Клаус, удерживая Элайджу за локоть. – Если знаешь, то зачем все… это? Элайджа чуть приоткрывает перепачканные кровью губы, будто хочется что-то сказать, но замирает, улыбается едва заметно, смотрит то Клаусу в глаза, то на его истерзанную ладонь. – Элайджа? – переспрашивает Клаус почти беззвучно. Возненавидит, проклянет, такое не прощают. – Никлаус, – наконец холодно отзывается тот. – Если ты не против, позволь мне заняться порезами. – И приникает губами к самому свежему. Клаус отдергивает руку. Отступает к окну, не сводя глаз с брата. Элайджа вроде бы недоволен, но остается на месте, скрещивает руки на груди, чуть качает головой, поджимает губы. Уже у самого окна Клаус обращает внимание на брюки Элайджи. – О, – говорит он, чувствуя новую волну, захлестывающую с ног до головы. Унижение, стыд, желание дать руку, чтобы вылизал. Подставить шею, чтобы сделал хоть что-нибудь, раз уж все остальное – не вариант? Клаус натурально зависает, натурально пялится, и Элайджа все-таки поднимает брови: – Я полагаю, тебе знакомы особенности мужской физиологии? Клаус окончательно лишается дара речи. Стоит – и ловит ртом воздух, даром, что все прелести мужской физиологии чувствует на себе. – Никлаус. – Голос Элайджи звучит мягко. – Ты же этого хотел, разве нет? И Клаус собирается. Как древняя византийская мозаика – в единое полотно. Делает глубокий вдох. Два шага к Элайдже. Берет за плечо, пальцами порезанной руки. Шепчет, смотря перед собой: – Эл, я… Ты все равно не понимаешь. Позволь мне уйти. Теперь – к двери, она совсем рядом, только дотянуться. По комнате разносится сладкий, почти приторный запах, и Клаусу не надо оборачиваться, чтобы понять, что Элайджа порезал себя. Он слышит, как на пол каплет кровь, тук-тук-тук, как ползет по коже струйка, и сейчас мужская физиология просто сошла с ума. – Но зачем, зачем?! – орет Клаус, оборачиваясь. Элайджа полным аристократизма жестом вытирает пальцы батистовым платком. Бордовая кровь течет по щеке, касаясь краешка губ. След, как если бы ему рассекли щеку. Тонкая метка. Клаус вспоминает, что и такое бывало в их седьмом (или восьмом?) веке, что промакивал платком сам, что Элайджа смотрел и не дышал, что… – Я люблю тебя, – говорит Клаус устало. Ожидает насмешки. Издевки. Подколки. В лучшем случае – Ну наконец-то. Но Элайджа протягивает платок ему и тихо отвечает: – Я тебя люблю. И Клаус срывается с места, хватает платок, прижимает к порезу, смотрит лихорадочно то в глаза Элайдже, то на его губы, не знает, что сказать, что сделать, не знает, как уточнить, ничего не знает и не может понять. – Никки, я тебя очень давно и очень неправильно люблю. Но для меня оказалось сюрпризом. – Элайджа вдруг прячет глаза, а потом улыбается немного застенчиво. – Когда заклинание соединило наши мысли… Для меня оказалось сюрпризом, что ты любишь меня так же. Клауса ведет, он стонет в голос, отнимает платок от лица Элайджи и прижимается к порезу губами, ведя снизу вверх, не собирая, а размазывая кровь. Чуть вздрагивает, прижимается губами уже к скуле – и медлит, несмело дышит, несмело приоткрывает губы, чтобы оставить влажный след; кровь Элайджи вкусная, сладкая и манящая, но Клаусу впервые за десять веков не хочется крови, Клаусу хочется другого, и он проделывает все в обратном порядке, слизывает кровь сверху вниз, находит губы Элайджи и прижимается к ним. Залезает поджившей рукой под рубашку, а левой – то придерживает за шею, то ласкает пальцами затылок. Элайджа не шевелится, и все надежды Клауса снова разбиваются, словно падают в пропасть со скалы. – Тебе нравится? – неуверенно спрашивает он, чуть отстранившись. Вместо ответа дурацкий Элайджа хватает его за ворот майки, отклоняет от себя и целует, взахлеб и очень нежно, проводя языком по губам, но совершенно явно перехватывая инициативу, и Клаус смеется прямо в поцелуй, удерживает его за плечи, говорит: “Подожди, подожди”, – отстраняется, потом не выдерживает и целует сам, приникая губами, берясь обеими руками за рубашку, притягивая к себе, желая быть еще ближе, еще, еще, пожалуйста, только пусть это никогда не заканчивается. Воздуха начинает не хватать не сразу. – Эл, – говорит Клаус и тянет того к постели. – Эл, – лихорадочно шепчет в губы. –Братья не должны такого делать, я точно знаю, это неправильно. Элайджа толкает его на кровать и оказывается сверху, прижимает за плечи к горизонтальной поверхности, не дает подняться. Ныряет вниз – и Клаус чувствует, как справа на шее расцветает еще одна метка, как Элайджа прикусывает кожу. Физиология просто убивает, и Клаус, вызверившись, удерживает Элайджу на вытянутых руках. Тот вполне спокоен, только дышит часто и сбивчиво, касается языком губ, будто у него отняли что-то очень вкусное. – Клаус, я не собираюсь тебя утешать. Но, мне кажется, не ошибусь, если скажу, что мы несколько веков ходим вокруг этого – и все наши ссоры и проблемы… Да черт, Никки, ну что ты как ребенок. Кто придумал нам с тобой правила, если мы самые старые и разумные существа в этом мире? Или ты полагаешь, что на нас распространяется человеческая мораль? Клауса ведет от имени, от гребаного Никки, и он согласно стонет, как в жару. Он не помнит, откуда пошло имя, помнит только, что сказал Элайдже, давно, больше ста лет назад, что ему нравится, что у русского царя такое прозвище, что это мило и… – Или, – Элайджа вдруг поднимает брови, сам поднятый на руках Клауса, – или ты чего-то еще застеснялся, Никки? – Клаус отводит взгляд. – Никки, но ты же все-таки должен быть знаком с физиологией, – дразнится Элайджа, и Клаус отпускает его – только чтобы быть зацелованным. Элайджа не спешит ни раздевать, ни прикасаться, Элайджа чуть прикусывает его губу, тянет на себя. – Это же кошмар будет, раздевать тебя, да, Никки? Не выдержав, Клаус сам стягивает майку через голову, и Элайджа прижимает его за талию к себе, заставляя выгнуться в спине, целует шею, грудь, делает все неспеша и очень, очень сладко. – Перестань стесняться. – А ты вообще замолчи, – выдает Клаус. – Почему, черт, а-а-а, Элайджа, господи, еще. – Тот оставляет метку за меткой на плечах, и Клаус думает, что сейчас умрет, на каждом прикосновении. Они доставляют такое жгучее наслаждение, что хочется стонать в голос, хочется окончательно лишиться рассудка и говорить что-то неприличное, что-то, что заставит и Элайджу потерять контроль и сорваться с цепи. Почему только Клаус не продажная девка, почему нужно молчать и контролировать то, как выгибается спина, чтобы не слишком сильно, чтобы Элайджа не решил… Сильный укус в плечо: – Никки, ты перестанешь думать или нет? Почему ты не со мной? – Почему ты такой болтун? – спрашивает Клаус стесненно. – Я никогда не… – Никогда не думал, что я болтаю в постели? А ты часто думал про меня и постель, значит? Клаус досадливо стонет и снова отводит глаза. Брат переигрывает его по всем фронтам. – Никки, дальше будет только лучше. Скажи, чего ты стесняешься? – ласково просит Элайджа. – Ну, – говорит Клаус. – Если я стану стонать, как блядь, тебе… ты… – О мой бог. – Элайджа утирает испарину со лба. – Я не разлюблю тебя ни за что и никогда, так что, ради всего святого, стони, а то я подумаю… Клаус пользуется моментом и перехватывает инициативу. Переворачивает их обоих так, что сам оказывается на Элайдже, изумляясь перемене в обычно холодном и отстраненном брате. Наклоняется, прикусывает за шею, благо теперь Элайдже крови всегда можно дать, но не ранит. Целует ключицы, чувствует, как брат вертится под ним, что-то шепчет – слова превращаются в непонятный гул, врезается бедрами в Клауса. – Физиология, говоришь? – тот поднимает брови и вглядывается в Элайджу, не давая ему подняться, удерживая в горизонтальном положении. Элайджа стонет надорванно, сам оказавшись в ситуации, когда над ним не зло – но подшучивают. – Физиология, – улыбается Клаус, снова прихватывая кожу на шее и касаясь сначала пальцами, потом ладонью груди Элайджи, бесстыдно залезая под рубашку. Кожа на заживших порезах – новая, чувствительная, не огрубевшая, поэтому Клауса как током дергает от одного лишь движения рукой вверх-вниз – рецепторы будто сошли с ума и хотят вырубить весь его мозг. Он расстегивает пуговицы на рубашке Элайджи, сдирает ее, снова целует плечи, пока не зная, как быть дальше, потом все-таки прихватывает клыками и пьет, тянет в себя, смеется, ожидая пинка в живот, но Элайджа просто прокусывает его шею, и кровь мешается с кровью. * * * – Элайджа… Ну Элайджа, – тянет Клаус. Тот оборачивается, неторопливо застегивая ремень. У Клауса в очередной раз холодеет внутри: – Это все? Элайджа смотрит на потолок так, будто тот в чем-то перед ним провинился – и сдергивает с себя рубашку, идет к кровати, на которой они спали последние полчаса и садится на ноги закутанному в одеяло Клаусу. – Я хотел спросить у Алекса, где нам искать Локвуда. Но ты, конечно, подумал, что… – Ну да, – сосредоточенно перебивает Клаус, выпрастывая руки из-под одеяла и жмурясь. – А поспать со мной ты не хотел? – Никки, – начинает Элайджа, но Клаус, уже дергает ремень на себя, так, что к чертовой матери летят и штрипки. – Ты сам напросился, – констатирует Элайджа и сдергивает с него одеяло, прижимает к кровати, целует сладко, мучительно и долго. – Мы найдем Локвуда, – говорит Клаус, пытаясь сохранить остатки самоконтроля. – Найдем обязательно, но прошу, давай не сегодня. И не… Ааааааа, Элайджа, откуда ты все это знаешь! Не завтра. – И не послезавтра, уговорил, – шепчет Элайджа ему на ухо. – Ты неправ, мой Никки, знаю я куда больше. Он оставляет на белой коже Клауса еще один след, Клаус весь теперь – карта того, как его любит Элайджа, да и сам Элайджа не лучше; судя по стонам, взглядам и даже крикам все так, как должно быть, и Клаусу это очень сильно нравится. А знает – бля-я-ядь, – протяжно выдает Клаус – Элайджа действительно больше, чем кажется.