Ветви одного дерева

      Этим праздничным днём Прайдленд утопал в лучах особенно щедрого сегодня на свои свет и тепло ласкового солнца. Животные давно уже разошлись, но вся саванна ещё гудела, обсуждая прошедшую сегодня церемонию презентации недавно родившегося принца – Симбы, третьего сына великого короля Муфасы, что мудро и справедливо уже много лет правил этими землями, и его прекрасной супруги, королевы Сараби. Казалось, сама природа радовалась рождению малыша, озаряя всю саванну до самых тёмных уголков благодатным мягким светом. Не рад был только один-единственный лев.       Лёжа на своём любимом теневом выступе на северной части великой Скалы Славы, куда никогда не проникали лучи солнца, коричневый худой лев мрачно смотрел вниз, на равнину, где шутливо боролись два его старших племянника. Старшему из них, тёмно-золотисто-рыжему, очень похожему на Муфасу, но с тёмной гривой, вот-вот должно было исполниться три года. Второй, практически копия своей матери Сараби, с шерстью цвета бежевой охры, был младше брата примерно на год и куда изящнее, хотя и почти такой же мускулистый. Два брата, старший и младший, темногривый и алогривый, они так напоминали ему его самого и Муфасу... Только вот то, будут ли его племянники так же враждовать за престол, его мало волновало. Трон нужен был ему самому. А шансов на это теперь, похоже, не осталось совсем...       – Это невыносимо, Зира, – пожаловался он лежащей рядом львице, закатывая светло-зелёные глаза, не уступавшие в яркости побегам молодой травы. Подняв голову, та внимательно посмотрела на льва.       – Это невыносимо, – повторил тот. – Третий сын! Теперь мне точно никогда не стать королём.       Он горько помолчал, глядя вниз.       – Я так мечтал быть королём, – вздохнул он. – Чёртов Муфаса... Мало того что стал королём, так ещё и сыновей наплодил, чтобы точно не оставить мне шанса... Он сломал мне всю жизнь... Похоже, я навеки обречён остаться жалким, ничтожным львом.       Рубиново-алые глаза львицы вспыхнули.       – Не говори так, – поднявшись, она ласково потёрлась головой о его иссиня-чёрную, будто прилизанную гриву. Лев поморщился, но промолчал. Он терпеть не мог Зирины припадки нежности. – Мы что-нибудь придумаем.       – Что мы можем придумать? – горько усмехнулся Шрам. – Будь это ещё три дочери, то ещё можно было бы как-нибудь побороться. Но три сына... Это слишком.       Львица помолчала, прищурившись глядя на двух старших сыновей короля, которые, наигравшись, теперь неторопливо уходили прочь, к водопою.       – Не волнуйся, – зло глядя вслед юным львам, усмехнулась она. – Мы что-нибудь обязательно придумаем.       Лев покосился на неё с некоторой опаской в глазах: он знал, что если она так усмехается, то то, что она задумала, явно не будет вписываться в законы Прайдленда и принципы всеобщей доброты, которым его учили родители.       – И что же мы сделаем? – переборов свой страх перед отблесками пожара, пылавшего в глазах львицы, хмыкнул он. – Убьём всех четверых? – и он нервно рассмеялся над бредовостью этой идеи. Однако львица не смеялась. Лишь ещё ярче вспыхнуло в её глазах адское пламя.       – Вот именно, – наклонившись к самому уху льва, чтобы её слова не долетели больше ни до чьего слуха, прошипела она.