Не улетай

Снова день. Еще один. Который - я не помню. Поначалу я пытался как-то следить за ходом времени - просто чтобы цепляться за реальность, чтобы отвлекаться от боли, чтобы не сойти с ума от безысходности, но боль, которая поначалу накатывала обжигающими огромными волнами, постепенно стала просто выкручивать изнутри, пронзать насквозь от малейшего вздоха. А потом я и вовсе стал терять сознание, так что счет дням давно потерян. Я знаю только, что жив пока. И что лето повернуло на осень. Порывистый ветер скользит по скальной стене, качает, пробуя на крепость, мелкие камушки, смахивает щепотки песка. Ветер холоден, безучастен и сух, он играет со мной точно так же, как бездушным камнем, но его то еле заметные, то резкие касания немного облегчают мое состояние - пульсирующий жар в голове чуть стихает, и боль словно чуточку ужимается, отступая вглубь тела. Желтое светило взобралось на небосвод и снова начало клониться; помню, поначалу оно было мучительно ярким, но постепенно потускнело, словно заболев, так что теперь, даже когда оно оказывается в зените, можно попробовать разлепить воспаленные веки и оглядеться. Что я чаю увидеть в сером мутном сумраке? Неважно. Любые впечатления сгодятся, чтобы отвлечься от мучительно-ярких и судорожных воспоминаний и мыслей в моей голове, которые то и дело сменяются безнадежной пустотой. Раздираю ресницы; даже от этого малого движения боль в руке и боку встрепенулась, словно хищник, учуявший близкую кровь - а мне и в самом деле кажется, что веки начали кровоточить; немного приподнимаю голову, стараясь не скрипеть зубами, потому что иначе будет совсем худо. Так... дышать ровно, не думать в себя, смотреть вперед и вокруг... От моих ног вперед громоздятся изломанные спины предгорий, а дальше, не так и далеко - двух десятков лиг не будет - призывно зеленеет трава равнины, где... Странно, как далеко я вижу сквозь пелену в глазах и воздух, больше похожий на затхлую воду. Видел ли я так далеко раньше? Не помню. Но знаю, что если Моринготто хотел, чтобы я мучался недостижимостью зеленого простора, то он просчитался. Нет, я не тешу себя надеждой... почти совсем... что оттуда кто-то придет, нет, не надо, не надо бесполезных жертв... но пока видна эта зеленая полоска, я знаю, что рука Врага не протянулась слишком далеко... Мне показалось, или по лицу мимолетно скользнула чья-то тень? Стервятники, наверно, давно их не было, или... бывает, что является кто-то другой... разные... въяве или только в моей голове... Сердце против воли начинает гулко колотиться о ребра, багровым колоколом отзываясь в голове, и меня начинает медленно раскачивать на моей цепи. Нет, не закрывать глаза, дышать ровно, не думать... Тень - впрочем, уже ясно, что это не тень, а живое существо - скользит на грани моего обзора, спускаясь по широкой плавной линии вниз; по утесам неподалеку пробегает, словно блик по воде, темное широкое пятно, и где-то в вышине слышится клекот. Орлы?! Я так... дыхание перехватывает... кажется, целую вечность... Крик повторяется, отражаясь эхом впереди, и он полон силы и гордости. В грудной клетке что-то болезненно рвется - словно отдирает цепи, намертво вросшие в плоть. Я целую вечность не слышал голосов обычных нормальных свободных келвар... Орел проплывает где-то прямо надо мной, и меня омывает поток воздуха, как волна, словно ветер от паруса. И буквально за секунду то того, как справиться с новым приступом боли и увидеть орла воочию, я понимаю... Птица опускается на выступ скалы неподалеку и немного ниже, кроша и осыпая валуны, и вряд ли это морок; самый маленький коготь у него длиной с меня, а клюв наверняка раскроит быка с такой же легкостью, как клюв обычного орла - таракана. Маленькое - всего-то в полтора локтя - перышко, мягко вращаясь, летит куда-то вниз, в расселину, и я вместе с ним неудержимо проваливаюсь в далекое воспоминание... Родители тогда впервые всерьез не поладили, и мама уехала в горы одна. И вот наконец она возвращается, въезжает верхом во двор - а из-за плеча у нее торчит что-то здоровенное, длинное и овальное, как лист огромного растения. Маленький Тьелко с воплями вылетает ей навстречу, и я, прыгая по ступенькам через одну, вижу, как мгновенно смягчается и озаряется светом ее слишком серьезное и сосредоточенное против обычного лицо, и она, соскакивая с коня, выхватывает эту штуку из-за спины, и визг Тьелко становится совсем уж нестерпимым, и мама смеется и подхватывает его на руки и кружит, и эта длинная штука в его ладошке с гулом и свистом режет воздух, и чтобы ни у кого не осталось сомнения, Тьелко кричит на пол-Тириона: - Я орел!! Я лечу!!!.. Горстка камней шуршит и с треском скатывается по склону утеса. Я смаргиваю и с трудом выплываю из тьмы прошлого к реальности. Орел, переступив лапами, снова замирает неподвижно, изредка склоняя голову, вглядываясь то в меня, то в горы вокруг. Я жду, что посланник Манвэ что-то скажет, даст какой-то знак, - но он сидит так минута за минутой, ветер мерно качает меня, скрипит цепь, над головой изредка раздается пронзительный свист, и скала моя медленно погружается в вязкую тень по мере того, как солнце опускается за горизонт. В снова застывшем сером однообразном безмолвии явь то и дело ускользает от меня - но достаточно просто дернуть рукой, и боль ставит все на свои места. Когда глухая тьма затопляет провалы между скал, меня начинает колотить дрожь, и в глазах, впервые за долгое время, мутится не от муки, а от гнева. Да, я не надеялся ни на что, но это... уже слишком. Да, мы отказались от помощи Валар, да, я помню Пророчество - но сидеть вот так и наблюдать за беспомощным жалким пленником... Я размыкаю губы, чтобы крикнуть "Что тебе надо?", но пересохшее горло издает только сдавленный сип, а от вздоха накатывает такая боль, что на несколько мгновений я теряю ощущение реальности. Разомкнув веки, я вижу, что орел никуда не делся. Он снова переступает лапами, слегка расправляет крылья и смотрит на меня словно вопросительно - и я снова задумываюсь. Посланник ничего не делает, значит, чего-то или кого-то ждет. Чего? Смотрит на меня. Может, это я что-то должен сказать? Или сделать? Просить прощения? Просить помощи? Каяться и умолять? Сухой, словно бесцветный, ветер обвивается вокруг меня, насквозь пронзая холодом и тело и душу. Видит Эру, я каюсь каждый раз, когда прихожу в себя, и если бы я мог вернуть каждого из замерзших и утонувших в море и убитых по обе его стороны... но какое право я имею умолять? Да и не буду я: гордость - почти единственное, что хранит мне остатки жизни и разума. И разве может Майа разбить оковы, зачарованные самим Моринготто? Дыхание вновь перехватывает. А может это - все? Конец? Один удар клюва в грудь... Все внутри сжимается от слепящего предвкушения так, что даже глаза зажмуриваются. Как было бы славно! О таком милосердии я готов умолять до хрипоты... Я распахиваю веки и заглядываю прямо в желтые щиты хищных глаз. Сверху падает очередной крик. Орел пригибает шею, бросает взгляд в небо, кричит в ответ, так что скалы звенят. Снова смотрит на меня - внимательно и... сочувственно? Нет, мне не надо сочувствия! Мне надо... Огромная голова как будто кивает мне, распахиваются, раздвигая сумрак, широкие крылья, орел прыгает в воздух и, поймав восходящий поток, взмывает вверх. Каким-то безумным усилием, которое взрывает мне мозг огнем, я вскидываю голову и кричу: - Нет!! Не улетай!! Не улетай!.. Пересохшее горло снова идет внутри трещинами и во рту становится солоно от крови. "Не улетай" - шепчу я одними губами, содрогаясь от беззвучного отчаяния, и бьюсь на цепи, пока не теряю чувства... Когда я прихожу в себя, о том, что это было не видение, мне говорит совсем крошечное издали перышко, что лежит на серых камнях, слегка подрагивая под порывами ветра... Призрачным напоминанием свободы оно пролежало там до самого того дня, когда покрытые перьями крылья подарили мне ее въяве...