Часовщики.

Ли Хонбин только недавно закончил обучение на часовых дел мастера и теперь проходил вынужденную практику в подчинении пожилого смотрителя самых больших и старых часов города Сеула, установленных на здании музея «История механики». К необычайной радости ХонБина, сегодня его личный седой «Цербер» (так он про себя называл смотрителя - своего непосредственного начальника) не вышел на работу в связи с обострением болей в спине. Старость – не радость, знаете ли. Именно по этой причине молодой человек, насвистывая приставучую мелодию из какой-то рекламы, в гордом одиночестве поднимался по обшарпанным ступеням винтовой лестницы, чтобы проверить работу старинных часов. Огромные шестерёнки, колёсики, винты и болты оставались на положенных местах и механизм работал как положено. Пока Бин сверял время на часах музея со временем на своих наручных часах, за спиной парня послышался шорох и будто деревянный скрип. Ли, нахмурившись, обернулся, но никого не увидел. Мозг парня запоздало напомнил, что в эту часть здания допускаются только смотритель часов и его помощник, поэтому посторонних тут быть не может быть в принципе. Парня эта мысль полностью успокоила, и он вернулся к работе, даже не подозревая, что за ним наблюдает пара внимательных чёрных глаз. Часовщик закончил проверку механизма и направился обратно к лестнице, но снова услышал шорох за спиной и какой-то подобие звука шагов. Хонбин снова обернулся, но не заметил абсолютно никого, кто мог бы прятаться за деревянными подпорками, державшими крышу. Парень устало закрыл глаза и помассировал виски. - Кажется, я начинаю сходить с ума, - вздохнул Ли и уже решительно начал спускаться по лестнице, старательно игнорируя вздох, который почудился ему со стороны часов. В течение следующих пары дней Хонбин окончательно убедился бы в том, что сошёл с ума, если бы вдруг не вспомнил о байке, которую однажды рассказал ему старый смотритель. Много лет назад жил смотритель часов, который настолько полюбил этот бездушный механизм, что практически ни на минуту не отлучался от часов, беспрестанно протирая и смазывая шестерёнки и цепочки, подкручивая болтики, гаечки и винтики. Так и умер часовщик, сжимая в руке шестерёнку, которую менял. Бин успокаивал себя тем, что это призрак часовых дел мастера тревожит его, но спокойнее, как ни странно, не становилось. Вообще, Ли считал, что призраков не существует, но думать о том, что возле часов поселился некто, было ещё более жутко. В один солнечный весенний день Хонбин, как обычно, отправился проверить часы, но, поднявшись, замер на пороге, с подозрением оглядывая фигуру парня, что сидел у часов на корточках с небольшой золотистой шестерёнкой в руках. Рыжеволосый незнакомец был одет в чёрные облегающие джинсы и такого же цвета рубашку. - Ты кто? – услышав вопрос, рыжеволосый резко дёрнулся, оборачиваясь. - Я..? Я… Хранитель, - с трудом выговорил парень, вжимаясь спиной в ближнюю деревянную подпорку, что поддерживала крышу. - Хранитель? Ты, случаем, не тот, кто умер у этих часов? – бросив взгляд на отливающую золотом шестерёнку в руках незнакомца, уточнил Хонбин. - Что? А, наверное… Я не помню ничего из того, что не связано с часами, - рыжеволосый пожал плечами и поднял печальный взгляд на смотрителя. – Меня Ли Джехван зовут, кстати. Это единственное, что я помню, - парень печально улыбнулся. - Ли Хонбин, - часовщик протянул руку для рукопожатия и ужаснулся, когда рука Джехвана сначала прошла сквозь его руку, но потом материализовалась и он почувствовал прикосновение ледяных пальцев. - Прости, но я не всегда осязаем, - извиняясь, прошептал Джехван. Хонбин только вздохнул, мысленно обещая себе сходить к психиатру. К слову сказать, старый смотритель уволился, ворча что-то про пошатнувшееся здоровье и вверяя часы в полное и единоличное ведение Хонбина. После первой встречи Джехван больше не прятался, а, наоборот, с нетерпением ждал прихода молодого смотрителя, чтобы поболтать с ним, ведь, сколько бы он не пытался, он не мог покинуть комнату с часами. А Бин так и не сходил к психиатру, потому что ожившая легенда быстро умудрилась влюбить его в себя, умопомрачительно целовалась и вообще, «галлюцинация» была слишком хороша, чтобы от неё избавляться.