За миг до смерти

      Небо висело над городом слишком низко. Казалось, оно могло рухнуть в любую минуту и принять в себя целый мир, поглотить суету и подарить беспечную легкость. Журавлев ждал этого, затаив дыхание, но чудо не происходило, мир не менялся, и тоска в его сердце никуда не исчезала. Ему было бы проще раствориться в апокалипсисе, чем принять, что мир после него продолжит свое существование. Серые коробки домов не рассыпятся, река не выкипит, асфальт не треснет, даже снег не пойдет, просто станет на одного неудачника меньше. Все совершенно нормально.       Погода только дразнила тучами и ветром, снежинки и в самом деле не собирались падать. Они насмехались над своими собратьями, которых гоняли по мосту колеса машин, смешивали с тающей грязью. На фоне осенней сырости самые мерзкие мысли Журавлева обострялись, выбросив из сердца все светлое, и он уже не сомневался: дальше ничего нет. Он не знал, откуда брать силы для новой попытки. Все, что ему оставалось, ледяные объятья воды.       Ему было ужасно холодно брести по мосту в одиночестве, с завистью глядя на комфортные и безопасные автомобили, на счастливые лица в их окнах и на влюбленных молодых людей. В тридцать лет у него не было ничего: ни хорошей должности, ни уютного дома, ни жены, хотя бы самой страшненькой. Зато были мысли. Но их не продашь, не обменяешь на новую куртку, не подаришь другу. Груз этих мыслей давил на него, и Журавлев, глядя себе под ноги, дошел до середины моста и остановился.       Вдали сквозь мыльные тучи пробивались лучи солнца. Они были так слабы и неубедительны, что никто их не видел, кроме будущего самоубийцы, так преданно глядящего на огонь, который не греет. Не отрывая глаз от светлеющего неба, мужчина перелез через перила. Он боялся упасть, хоть и понимал, насколько это глупо. В конце концов, Журавлев пришел сюда, чтобы просто упасть и получить свое долгожданное спокойствие. Его смятая и запачканная жизнь подходила к концу. Воздух пах бензином и смертью, свежесть впитывалась в легкие и выходила обратно с паром, унося частичку веры с каждым неглубоким выдохом.       Сердце никак не хотело успокоится и принять решение разума. Оно билось о грудь, яростно гоняло огненную кровь, стучало в висках и молило обернуться. Там, за спиной Журавлева, оставалось еще что-то чистое, нетронутое убийственной серостью, и это что-то можно было вернуть. Можно было побежать прямо сейчас и исправить что-нибудь, или попытаться исправить, можно было снова броситься в омут привычной жизни или начать новую далеко отсюда! А мужчина, не шевелясь, смотрел на тусклое солнце сквозь мокрые ресницы. Ветер трепал его темную одежду, но холод не ощущался: пожар в груди был слишком велик.       Журавлев представлял реакцию своих коллег на новость о его самоубийстве. Они, конечно же, ужаснуться, самые ранимые даже поплачут, но к обеду соберут деньги на похороны и уйдут пить чай с кислыми лицами, думая о чем-то своем. Он не был ценным сотрудником, просто перекладывал бумажки с места на место, не был и приятным собеседником, лишь слушал глупые истории и задумчиво кивал. Его смерть никого не опечалит, наоборот, избавит дружный коллектив от мрачного и бесполезного работника.       Мысли, жужжащие в голове, уже нельзя было выносить. Журавлев держался вытянутыми, слабыми от страха руками за перила и готовился сделать последний шаг. Что держало его, кроме животного страха перед неизбежностью? Никто не пытался его остановить. Люди в машинах сигналили ему, кричали, но он не слушал. Все сливалось в единый шум на фоне его рассуждений. Всего один шаг - и все кончено. Но сквозь ветер и грохот колес он услышал над самым ухом то, чего не должен был уже слышать:       - Подождите пять минут, это изменит Вашу жизнь.