Как на ладони

Мозг обрабатывает информацию даже во время сна, хотя людям не свойственно осознавать эти процессы. Буквально секунду назад он смотрел на человека, успел досконально записать каждую острую черту его лица в память, а сейчас уже снова стоит в своей комнате. Привычно у окна, вглядываясь в проходящих под окнами людей. Силуэты неразличимые, бесцветные, двигаются монотонно и странно, как шарнирные куклы в одном потоке. Он всматривается в эти силуэты особенно внимательно, подаётся вперёд, опираясь на подоконник и будто со стороны фиксируя собственные действия. Толпа двигается безостановочно, пока контуры не стираются, пока от людей не остаётся только бесформенное колыхающееся марево. - Тебе нравится? - голос звучит глухо, без выражения, тёмная фигура подходит сзади, обнимая за шею, и горячо дышит в самое ухо. Самое яркое чувство среди свинцово-тяжелого мира. Джим физически ощущает и тяжесть чужих прикосновений, и блуждающее дыхание на коже. - Нет, - его собственный голос - не ярче, но ощутимей - заставляет стены пойти мелкой, едва ли заметной, рябью. - Неужели может быть что-то хорошее в такой серости? - Тогда исправь, - то ли приказ, то ли предложение, Джим не понимает, пока сильные руки не подхватывают его собственные, резко смыкая ладони. Звук настолько громкий, что закладывает в ушах, а стены дёргаются и трясутся, как желе, замирая совершенно неестественными для твёрдого покрытия выступами и шипами. Джим, как завороженный, следит за метаморфозами за окном, хотя меняется весь мир вокруг него. Толпа, слившаяся в сплошной ртутный, плоской картиной предстающий перед парнем, поток, вспыхивает. Из искры меж ладоней занимается пламя - его языки стенают и тянут руки, вздымая белый невесомый пепел в горячий воздух. Искаженные в страдании фигуры сливаются в симфонии потрескивающего жара. Красочного. Восхищающего. Тёплого. Тепло исходит отовсюду. От самого пожарища, голодными языками, уже облизывающими его бледные пальцы. От объятий силуэта, черты которого в отсветах алого проступают очень точно. Узкие, будто в насмешке прищуренные глаза и тонкие морщинки вокруг. Едва заметная щетина на острых скулах и нос с небольшой горбинкой. Неестественной, скорее всего, косметический эффект перелома. Это рассматривание затягивается - пламя сжирает всё вокруг, заворачиваясь в столб огненного вихря. Остерегается, как одичавший пёс. Джеймс чувствует этот тонкий запах страха, расстилающийся вокруг, приятный. Вероятно, эти существа ещё чувствовали, когда вспыхнули. И сейчас тоже. Изредка в бушующей огненной стихии проступали очертания лиц искаженные страданием, и вой пылающего ветра походил на крики. Картина замирает перед глазами, тлеет под веками перед тем, как кануть в небытие. Остаётся только чувство тепла и крепких объятий. И совсем чуть-чуть, на кончике языка, искрящейся силы. Мир обугливается, схлопываясь в один миг до невообразимо малых размеров - не внушительный столп дыма с самых глубин ада, чтобы подкоптить рай, а жалкий, тлеющий уже фильтр сигареты. - Я уж думал, что с дозировкой напутал, - голос чуть слышно хрипит, выдавая усталую усмешку. Несколько мучительно долгих секунд требуется, чтобы осознать происходящее. Вспомнить, принять, не только проглотить реальность, но и отчётливо почувствовать её вкус оказывается слишком просто, почти неправдоподобно - кусочки мозаики с тихим щелчком встают на отведённые им места. Слишком просто для чего-то правильного. И тем не менее, простая логическая цепочка из погони, убийства, укола, выстраивается в голове во что-то более-менее внятное, услужливой пеленой прихватывая с собой целый ворох выводов, вмиг пролетающих в голове подростка, пока он едва заметно для взгляда откидывает голову, приподнимаясь на локте, и приоткрывает рот, жадно наполняя лёгкие воздухом чужого жилища. Взгляд не отрывается от освещённого тусклым светом лица напротив, жадно сверяя черты с человеком из сна и из подворотни. Джим чувствует себя маленькой плащеносной ящеркой, замершей перед огромным вараном. Подобно этому знаменитому плащу расходятся хитросплетения альвеол в грудной клетке. Тот только улыбается, язык - жаль, что не раздвоенный - скользит по тонким губам, когда мужчина встаёт с кровати, вальяжно потягиваясь и разминая плечи и спину с характерным хрустом. - Чувствуй себя как дома, - размашистым движением гостеприимный хозяин хлопает по переключателю, и свет тут же хлёстко бьёт по глазам, заставляя зажмуриться. - А я пока кофе сделаю. - Но… Мориарти сильно трясёт головой, вытряхивая последние частицы ваты, забивающей голову, и выскакивает из-под одеяла, слишком поздно осознавая себя почти полностью раздетым. - Эй, это ты меня раздел? Какого чёрта вообще? – Джим резко стягивает с кровати одеяло, закутываясь в него плотным коконом и негодующе посматривая на блондина. При свете он выглядит значительно моложе – двадцать пять, никак не больше, что немножко приободряет. Как и то, что никаких непривычных ощущений в теле, кроме навязчивой головной боли, нет. Явно медикаментозный эффект. Всего-навсего. В сложившейся ситуации об этом можно было просто забыть. - О, поверь, раздевать человека в отрубе - не самое приятное занятие, но так было нужно. Одежда твоя вся в крови была, сейчас сушится в ванной, - сквозящий безразличием голос доносится уже из соседней комнаты, которая на поверку оказывается кухней, обставленной по последней моде. Разве что животные мотивы, удачно вписанные в интерьер, немного смущают. На глаза попадается расстелившийся на тёмном дереве паркета белый тигр, а точнее, то, что от него осталось. Если бы не слишком плоский, можно было бы принять за живого и мирно спящего хищника. Огромный и некогда грозный зверь мирно расстелился ковриком у кровати. На противостоящей стене россыпь рамок с яркими пятнами разносортных экзотических бабочек – в голове моментально всплывают все названия, но Джеймс только отмахивается от лишней информации, внимательно оглядываясь в поисках новых деталей, которые могли бы оказаться значимыми. На массивном столе аккуратная стопка писем и немного устаревший ноутбук. Аккуратист, при деньгах, не разбирается в технике так, как следовало бы, на вкус Мориарти. Себастьян Моран, если верить аккуратным росчеркам чернил. - Это что, настоящий тигр? – Джим замирает, заворачивая за угол, и картинно вздёргивает брови, изображая удивление. В другой ситуации он бы обязательно удивлялся каждому пункту по списку, но сейчас, когда всё навалилось разом, тот орган, что отвечал за эту предельно простую эмоцию, просто отключился. Перегрелся, ушел в аварийный режим, вырубился просто напросто от банальной перегрузки, и Джим проявлял спокойствие, совершенно ему не свойственное. И стоит отметить, ему чертовски нравилась эта рациональная холодность. Отсутствие лишних эмоций позволяло видеть ситуацию отстранёно, раскрывая детали как маленькие сувенирные книжки. Яркие. С крупными, бросающимися в глаза буквами. Прежде всего, он ещё жив. При этом не связан и невредим, и ему даже не угрожают. Большего и желать нельзя. Разве что, ответов на свои вопросы, которые как шальные бесенята скачут на языке. - Ага, ещё какой настоящий, - блондин ухмыляется, буднично разливая крепкий кофе, аромат которого уже просочился во все уголки квартиры, по двум большим кружкам, - даже автограф мне на память оставил. А тебя только это интересует? - В последнюю очередь, если честно. Невозмутимо подтягивая одеяло на плечах, Джим усаживается за обеденный стол и нахально вскидывает голову, наблюдая, как в один стакан добавляют сливок из порционной маленькой упаковки, и устанавливают прямо перед ним. Очевидно, о его вкусах этот самый Себастьян осведомлён. И уже понятно, почему. - Ты знаешь, что на тигров нельзя охотиться, ведь так? Особенно, на белых. Это вроде как редкость, и вообще… - Как и те посылки, которые я тебе отправлял? Да, думаю, это тоже не особо законно. Пауза затягивается как удавка на шее, но Джеймс рвёт её, тихо фыркая себе под нос. Его флорист-патологоанатом ещё и браконьер. - Вот как? И зачем были все эти затраты? Цель я могу узнать? - Разумеется, только это будет достаточно долгий разговор, мне сначала проснуться нужно, - парень зевает, присаживаясь напротив, и, блаженно прикрывая глаза, делает большой глоток кофе.