Вчерашнее

Автор: Nete Бета: Schmetterling Тип: фемслэш Жанр: ангст Размер: мини Рейтинг: PG-13 Герои/Пейринг: Гермиона/Лаванда, Гермиона/Рон Саммари: Написано на Четвертый фикатон по заявке Сонетки, которая хотела ангстовый фемслеш. Чем может обернуться случайная встреча в магазине. *** Казалось, вся тяжесть мира лежала на плечах Гермионы. Она была настолько подавлена и разочарована, что уже довольно долгое время топталась возле прилавка, не в состоянии решить, что ей купить сегодня на ужин. В конце концов, так ничего и не выбрав, она тяжело вздохнула и вышла на улицу. Декабрь в этом году выдался холодный, с пронизывающим до костей ломким ветром. Снежинки крупными мохнатыми катышками ложились на ее плечи, на тронутые сухим морозцем щеки, липли к ресницам. Улочка, укутанная сумерками, вдалеке терялась в сплошной стене снега. Горячим дыханием грея озябшие руки, Гермиона краем глаза заметила парочку, стоявшую недалеко от тусклого фонаря. До нее доносились их приглушенные голоса, но в зимних сумерках она не смогла рассмотреть их лица и потеряла к ним интерес, вновь задавшись вопросом, чем бы ей поужинать. За ответом она снова пошла в магазинчик, где бездумно накидала в корзину каких-то нелепых и бесполезных продуктов: конфет, вафель, засахаренных ананасов; она даже прихватила пакетик драже Берти Бобс, хотя в адекватном состоянии и не посмотрела бы в их сторону. Сейчас это все потеряло значение, она двигалась словно сквозь толщу воды, и все перед глазами казалось мутным, расплывшимся. Должно быть, это были столь долго сдерживаемые, горячие слезы? Она уже около года работала в Бюро по распределению домовых эльфов. Хотя работала — это громко сказано. Она просто сидела за столом, скучая и недоумевая, почему никого не заботит проблема эльфов, находящихся в рабстве. Правда, самих домовиков это тоже мало волновало: за все это время к ним в отдел пришел лишь один эльф. Он смотрел на нее большими глазами и, выкручивая себе пальцы, ведал, как жестоко обращались с ним хозяева, и неуверенно, чуть слышно, говорил о свободе. С тем эльфом удалось все решить: хозяева выплатили штраф за жестокое обращение и дали Пинки, так его звали, одежду. Но это был единичный случай — все остальные дни ей приходилось разгребать документы и писать отчеты для Комитета по избавлению от опасных существ, который постоянно спихивал это на их бездействующее бюро, оправдываясь полной загруженностью. Параллельно этому Гермиона составляла собственный акт об освобождении эльфов и как раз сегодня решилась показать его мистеру Паркерсу, ее начальнику. Его реакция была такой, какой она ждала и опасалась. Дочитав, мистер Паркерс лишь рассмеялся и посоветовал ей никому не показывать эту глупость, иначе сама потом стыда не оберется. И Гермиона, гордо подняв голову, в расстройстве удалилась из его кабинета, еле сдерживая подступающие слезы. Она так долго трудилась, так долго составляла проект, не спала ночами, а все ее труды оказались лишь глупостью, никому не нужной, никем не поддерживаемой. Ее коллеги лишь отрицательно мотали головой, когда она кинулась к ним за помощью, и скупо улыбались, глядя на нее как на умалишенную. Дело ее жизни проваливалось… «Про-ва-ли-лось», — поправляла она себя. Было-было, оп — и нет. — Привет, — кто-то мягко тронул ее за локоть, и Гермиона, словно во сне, медленно обернулась. Перед ней в ярко-розовой шерстяной мантии стояла ее бывшая сокурсница Лаванда Браун. Ее щеки раскраснелись, на шапке блестели капельки растаявшего снега, и волосы в ярком освещении магазина пылали золотом. Она была из другой — прошлой — жизни. В которой Гермиону тоже не понимали. — Привет, — она выдавила из себя жалкое подобие улыбки, а после поинтересовалась совершенно похоронным тоном: — Как дела? Лаванда скорчила удивленную рожицу. — Надо полагать, лучше, чем у тебя, — ответила она. Луч-ше. Гермиона согласно закивала и отвернулась, плетясь в конце вялотекущей очереди. Она не хотела ни с кем разговаривать, не хотела никого видеть; встреча с Лавандой казалась ей мрачным знамением на фоне общей пустоты. — У меня сегодня день рождения, — она, как ни в чем не бывало, оказалась рядом. Совсем-совсем близко: рукава ее мантии соприкасались с рукавами Гермионы. Семнадцатое декабря. Когда-то она знала. — Поздравляю, — буркнула Гермиона, отстранившись, насколько ей позволяли магазинные полки. — И я сегодня совершенно одна. — Бывает. — Не хочешь составить мне компанию? Еще в школе Лаванда обладала прилипчивым дотошным характером. Гермиона мрачно уставилась в потолок — избавиться от нее будет сложно. — Знаешь, что-то не хочется. — Да ладно тебе, повеселимся, сварим глинтвейн, повспоминаем школьные годы. — Что-то не хочется, — повторила Гермиона, отдавая покупки на кассу. Волшебница в фирменной желтой мантии поводила над корзиной палочкой, и та превратилась в бумажный пакет с эмблемой фирмы. — Два сикля и четырнадцать кнатов. Девушка извлекла из кармана монеты и высыпала на прилавок. Не оборачиваясь, она поспешила из магазина, стараясь избавиться от назойливой сокурсницы. Но та сразу же последовала за ней — у Лаванды покупок не было. Оказавшись на морозном воздухе, Браун поймала ее руку, не давая трансгрессировать. Гермиона недовольно покосилась на их руки — Лаванда была в белоснежных варежках из ангоры, некогда мягких и пушистых, но теперь понуро-мокрых. — Пожалуйста, не уходи, — попросила она, глядя на Гермиону небесно-голубыми, как летнее небо, глазами. Гермиона вдруг представила, что сейчас и вправду лето и нет навязчивого снега, липнущего к одежде, а вокруг них из-под асфальта пробиваются розовые цветы. Она сморгнула неожиданное видение. Лаванда продолжала, и в ее расширенных зрачках отражался свет фонаря. — Парвати срочно была вынуждена уехать в Индию, у нее мама заболела, а я не хочу быть в этот день одна, — она капризно вытянула губы. — Я слышала, ты встречаешься с Симусом. Почему бы ему не составить тебе компанию? — Мы расстались. Сегодня. — О, мне очень жаль, — проговорила Гермиона, почувствовав невесть откуда взявшуюся вину. Остаться совсем одной в день рождения — это грустно. Может, и вправду составить ей компанию? Это лучше, чем сидеть одной в пустой квартире и корить себя за то, что она тотальная неудачница. Из-за этого проекта она даже отказалась ехать на Чемпионат мира по квиддичу в Праге, куда ее так звал Рон. — Не стоит. Жаль будет, если ты мне откажешь. — Ну хорошо, — согласилась Гермиона. Только когда они трансгрессировали, она поняла, что Лаванда все это время не отпускала ее руку. *** Гостиную Лаванды освещал только огонь в камине. Блики дрожали на колдографиях, аккуратно расставленных на каминной полке. На одной из них Гермиона разглядела Лаванду, обнимающую хохочущую Парвати. На другой — весь их шестой курс, в том числе и себя, стоящую рядом с МакГонагалл, и рядом улыбающегося Рона, а позади него, положив руки ему на плечи, была Лаванда — они тогда уже встречались пару месяцев. Гермиона отвернулась, чувствуя странную пустоту. В комнате недавно жгли благовония, и от дурманящего запаха у нее закружилась голова. Гермиона присела в глубокое кресло, покрытое яркой шелковой накидкой, чуть не соскользнув с него. — Раздевайся. У меня тепло. Гермиона подняла на Лаванду взгляд: та уже успела снять с себя мантию и теперь была в красном длинном свитере и серых шерстяных леггинсах. В волосах ее бусинками сверкали капли растаявшего снега. Гермиона растерянно кивнула. Она чувствовала себя неуютно здесь, в квартире бывшей девушки Рона, в квартире своей бывшей сокурсницы, делившей с ней комнату шесть лет. Они никогда не были особо близки, а после истории с Роном и вовсе перестали общаться. Но сейчас, поздно вечером в пятницу, Гермиона сидела в ее гостиной и нерешительно мяла пальцы, не сводя с нее глаз. Лаванда присела напротив на низкую скамеечку, ее локти покоились на колеях, руками она подперла щеки. — Я бросила Симуса пятнадцать минут назад. — Вот как? Браун, прикусив губу, закивала. Кивала она долго, словно мысленно с чем-то соглашаясь, а затем, очнувшись, вспорхнула и умчалась из комнаты, на ходу напомнив Гермионе, что ей пора раздеться. В комнате было сильно натоплено, окна запотели. Девушка порывисто скинула с себя мантию, боясь, что если она сейчас же ее не снимет, то немедленно трансгрессирует из этой странной квартиры. Аккуратно положив мантию рядом с собой, Гермиона огляделась. В комнате было много кресел — низких, высоких, мягких, деревянных, — расставленных вокруг столика, заваленного журналами, перьями, кружкой с высохшими на дне чернилами, свитком пергамента. Гермиона заметила под ним доску для спиритического сеанса и неодобрительно покачала головой: некоторые вещи никогда не менялись. Одна стена была полностью задрапирована темной тканью, близкой к бордовому цвету, хотя возможно, на свету она оказалась бы ярко-красной. У противоположной стены стоял старинный дубовый буфет, вычурно изрезанный, издали походивший на раскрытую пасть льва. Большое окно не было зашторено, и за ним не было видно ничего, кроме сгущающейся тьмы. Поерзав в кресле, Гермиона взяла в руки пергамент и развернула его. И совсем не удивилась, увидев незаконченный гороскоп: это было как раз в духе Браун. Положив пергамент на место, она выпрямилась. В комнату шумно зашла Лаванда и опустилась на колени перед столиком. — Сейчас мы с тобой сварим глинтвейн, — сообщила она, спихнув половину журналов на пол. На освобожденное место она поставила бутылку вина, мешочек с пряностями и апельсин. — Ты ведь любишь? — Ну не то чтобы, — промямлила Гермиона. От жаркого дурмана, пропитавшего эту комнату насквозь, моментом впитавшегося в ее кожу и волосы, ее неумолимо клонило в сон. Она не спала всю ночь, в срочном порядке дописывая проект закона, и теперь ее глаза словно были полны песка. На нее накатила цепенеющая апатия, и она с трудом соображала где находится и с кем говорит. Лаванда заметила ее сонное состояние и приподнялась, окинув ее обеспокоенным взглядом. — Может, тебе кофе? — Нет, не утруждай себя, я в порядке. — Ну давай, Гермиона, поднимайся. У меня же день рождения. — Поздравляю. Лаванда тихонечко засмеялась и погладила ее по руке — совсем легко, почти что неощутимо. — Ты уже поздравила меня, — заметила она. — Но все равно, спасибо. Пить на пустой желудок глинтвейн было не самым разумным решением. Гермиона быстро захмелела и, проглотив остатки ароматного питья, расслабленно откинулась в кресле. — Не удивительно, что я раньше никогда не справляла с тобой день рождения. Гермионе показалось, что ее голос звучал раздосадованно, и она распахнула глаза, уже готовая принести извинения за свое состояние. Но Лаванда совсем не злилась, напротив, она улыбалась — задорно и смешливо. Она тяжело поднялась на ноги, взяла Гермиону за руку, потянув ее из кресла. — Пойдем спать. — Нет. Я — домой. — Я не отпущу тебя. Я больше никуда тебя не отпущу, — она прошептала это столь тихо, что Гермиона не была уверена, что эти слова ей не послышались. Но все же она замерла. И тогда, уже достаточно громко, Лаванда добавила: — Куда ты в таком состоянии? Ты же на ногах еле держишься, а если попробуешь трансгрессировать, то в лучшем случае промахнешься. А в худшем — тебя расщепит. Грейнджер нехотя признала ее правоту и двинулась вслед за ней по темному коридору. Рука Лаванды была сухая и горячая. — Ты извини, но у меня только одна кровать. Но она достаточно широкая, чтобы мы уместились там вдвоем. А дивана, как ты успела заметить, у меня нет. Гермиона промолчала. Комнату тускло освещал ночник на тумбочке. Вся обстановка в спальне состояла из одной огромной кровати, в которой не то что они вдвоем, спокойно разместилась бы целая квиддичная команда. Кровать была с воздушным — из невесомой тюли — балдахином. Доплетясь до нее, Гермиона рухнула как подкошенная. Она почувствовала, как матрас прогнулся — рядом легла Лаванда. — Ложись нормально, что ты в ногах валяешься? — прошептала она. Гермиона оторвала лицо от мягкой перины; ночник был уже потушен. Она практически на ощупь доползла до подушки, намереваясь сразу же провалиться в глубокий сон — столь тяжелы были ее веки. Матрас был слишком мягок — она словно тонула в нем; и пахло тут не апельсинами, как у них с Роном в спальне, а чем-то тяжелым и приторным, чем-то похожим на аромат растопленной на огне карамели. И рядом с собой она ощущала легкое — чужое — девичье тело, а не своего родного привычного Рона. Она спала плохо, просыпаясь, как ей казалось, каждые двадцать минут во влажном душном поту. Ноги затекли в джинсах. Глаза выхватывали из темноты лицо спящей Лаванды, блеклая луна светила на него, и казалось, что кожа девушки сияла. И Гермиона вновь проваливалась в краткосрочный темный сон... Она открыла глаза, чувствуя чьи-то руки. Чужие мягкие руки, гладящие ее по лицу. А затем их сменили губы. — Рон… — Должно быть, мои губы все еще помнят его вкус, — послышалось в ответ. Тихий, смеющийся шепот. Лаванда придвинулась ближе, всем телом прильнув к ней. — Зачем ты это делаешь? — А что я делаю? — Гермиона кожей ощутила, как губы Лаванды расплылись в мягкой улыбке. — Пытаешься поцеловать меня, — она немного смутилась, говоря эти слова. Тесное чувство неправильности сковало грудь. Это было ненормально, неверно, неестественно. Это казалось странным и неожиданно приятным. — Почему пытаюсь? И она поцеловала Гермиону. *** Утром Гермиона, едва открыв глаза, трансгрессировала домой, не дожидаясь, пока проснется Лаванда. Их с Роном общая квартира стала для нее глотком свежего воздуха после темной опьяняющей атмосферы дома Лаванды. Она присела за кухонный стол, рассеянно потрепав Живоглота по голове, и невидяще уставилась в окно. В последнее время на них с Роном свалилась масса неотложных дел. Она в свободное от работы время всю себя посвящала составлению акта об освобождении домовых эльфов от рабства. Рона же не хотели брать в авторат без сдачи ЖАБА. Для Гарри — спасителя магического мира — конечно же сделали исключение, да и его другу пошли на уступки, взяв его в штат, но обязали его сдать ЖАБА экстерном. Днями Рон пропадал в аврорате, а вечером занимался с преподавателями, готовясь к экзамену. Они практически не виделись, не говоря уже об общении, поцелуях… Поэтому не было ничего удивительного в том, что она потянулась к Лаванде, которая подарила ей свою нежность и свое тепло. В темноте было так легко представить, что она это ее любимый, родной Рон. Так пыталась убедить себя Гермиона. Тщетно. Как бы она себя ни оправдывала, это все равно оставалось изменой. Она целовалась с другим человеком. Она целовалась с девушкой. Интересно, будет ли это смягчающим обстоятельством, когда Рон обо всем узнает? Она, конечно, не собиралась ничего ему говорить. В конце концов, он сам виноват, что оставил ее совсем одну. И совсем не имело значение, что он звал ее с собой, практически умолял. Гермиона тяжело вздохнула, понимая, что Рон тут ни при чем. Как ей вообще пришло в голову обвинять в своем вероломстве его? Живоглот замяукал, привлекая к себе ее внимание. *** Суббота всегда была их с Роном днем. Гермиона до сих пор с улыбкой вспоминала, как долго Рон восхищался, охал и хохотал, приводя зрителей в молчаливое раздражение, когда они в первый раз пошли в кино. Сейчас она уже и не помнила, что это был за фильм, вроде какая-то американская комедия, не впечатлившая ее, зато приведшая Рона в полный восторг. Но сегодня она весь день провела в постели. За окном сгущались сумерки, свет был потушен, и в голубоватом свечении работавшего телевизора Гермиона вновь с пронзительной тоской думала о Роне. Скучает ли он сейчас по ней так же неистово, как она? Здесь, в их доме, каждая вещь хранила его отпечаток. А там, в Праге, у него не было ничего, что напоминало бы ему о Гермионе, кроме его собственных мыслей. Вся Чехия сейчас готовилась к Рождеству, там было слишком ярко и живо, чтобы он хоть на миг опечалился, вспомнив о ней, находящейся за тысячу миль. Да и почти ежедневные матчи отвлекали его. В Лондоне тоже цветами распускались гирлянды, как живые вырастали украшенные мишурой елки, но это было столь далеко от Гермионы, что порой ей казалось: Рождество в Англии в этом году не наступит. Зачем она отказалась? Почему она не поехала вместе с Роном, ведь все равно ничего у нее с работой не вышло? Гермиона чувствовала себя больной: глаза жгло, а голова казалась чугунной. Когда ближе к вечеру ей захотелось есть, она даже не сдвинулась с места. Еды в доме все равно не было, а вчерашние покупки остались у Лаванды. Поход в магазин в таком апатичном состоянии приравнивался ею к восхождению на эшафот. Звонок, трелью разлившийся по квартире, заставил ее вздрогнуть — неужели он? Гермиона, откинув одеяло, стремглав бросилась к двери — растрепанная, в пижаме, — порывисто распахнула ее настежь и непроизвольно отшатнулась. Перед ней во всей красе возникла смущенно улыбающаяся Лаванда. На этот раз на ней была серебристая шубка и все та же белоснежная шапка с помпоном. — Привет. Ты вчера оставила свои вещи, — с этими словами она протянула Гермионе пакет и мантию. Гермиона молча приняла вещи, стараясь не касаться ее голых, без варежек, рук. — Не хочешь пригласить меня? Она едва ответила «нет», но врожденная вежливость все же заставила ее, кивнув, посторониться. — Как ты узнала, где я живу? — голос от долгого молчания прозвучал еле внятным хрипом. — Разве это секрет? — Лаванда уже скинула с себя верхнюю одежду и повесила ее в шкаф. — Узнать было не так трудно, учитывая, что я тоже работаю в Министерстве. Гермиона уже чуть было не спросила, в каком отделе, но вовремя прикусила язык. Вместо этого она нацепила на себя непроницаемую маску и мрачно уставилась на гостью, всем своим видом давая понять, что ей здесь не рады. — Вот как. Лаванда если и заметила ее негостеприимство, то виду не подала. Она без приглашения безошибочно прошла на кухню, словно была здесь уже не впервые. Гермионе ничего не оставалось кроме как последовать за ней. Взглянув на гостью, с ногами взобравшуюся на стул, Гермиона неожиданно подумала: а не водил ли ее сюда Рон? Отмахнувшись от этой глупой мысли, она включила газ, налила в чайник воды и поставила его на плиту. А после встала напротив Лаванды, оперевшись о раковину. Шумел газ, капала вода из крана, а Браун хранила молчание, уставившись в пол. Должно быть, она пришла извиниться за вчерашнее и не знала с чего начать. Гермиона решила облегчить ей задачу, а то вдруг Лаванда так, не дай бог, просит ни один час, не решаясь заговорить. — Насчет вчерашнего… — она с неудовольствием отменила, как горячая краска залила ее щеки. Ее взгляд блуждал по кухне, игнорируя гостью. — Мне кажется, будет лучше, если мы просто обо всем забудем. Лаванда вертела в руках стащенную со стола фарфоровую солонку — она явно волновалась. Но отчего? Они ведь просто забудут обо всем, словно ничего и не было. — Ты полагаешь, что лучше забыть обо всем? — она словно читала ее мысли. — Ну да. А что нам еще остается? Извини, я была немного не в себе. Не знаю, что на меня нашло… Это, наверное, из-за глинтвейна. — Гермиона, я не хочу ничего забывать! Она повысила голос совсем чуть-чуть, но Гермионе показалось, что та просто проорала эти слова. Она недоуменно нахмурилась: — А что ты тогда хочешь? — Я знаю, тебе будет не просто это понять, но… я хочу быть с тобой. Лаванда, наконец, оставила в покое несчастную измусоленную солонку и посмотрела на подругу. Румянец подчеркивал голубизну ее глаза. Точь-в-точь, как у Рона, рассеянно заметила Гермиона. — Хочешь быть со мной? — повторила она. — Я понимаю. Ты, должно быть, скучаешь по Парвати. Но я вовсе не хочу заменять тебе ее. Лаванда распахнула глаза еще шире. — Парвати тут совершенно ни при чем, — и, едва выдержав мимолетную паузу, обрушила на нее: — Я люблю тебя. — В смысле? — Гермиона перестала совсем что-либо понимать. Она стояла, окаменевшая, ее пальцы с силой вцепились в края раковины. Чайник пронзительно засвистел, и она с облегчением отвернулась от Лаванды, найдя, наконец, предлог. Спиной она чувствовала, как Лаванда выпрямилась. — В самом прямом, в самом настоящем смысле, — прошептала она. Гермиона закрыла глаза и мысленно досчитала до десяти, собираясь с мыслями. То, что она не смотрела на Лаванду, казалось, развязало последней язык. Она говорила быстро, запинаясь, словно хотела успеть сказать все, пока Гермиона не повернулась. — Я люблю тебя. Всерьез. Ты можешь мне не верить, можешь смеяться надо мной, можешь прогнать, но поверь, это ничего не изменит. Я все уже перепробовала, чтобы забыть тебя. Тщетно. Я встречалась с Симусом и тешила себя надеждой, что смогу заменить им тебя. У меня не получилось. Я бросила его в тот самый момент, когда увидела тебя в том магазине. Гермиона достала две чашки с полки; они звякнули в ее дрожащих руках. — Ты лесбиянка? — это единственный вопрос, который пришел в ее разом опустевшую голову. — Нет, вовсе нет. Мне не нравятся другие девушки, мне нравишься только ты. Я не виновата, что ты оказалась девушкой. Гермиона молча насыпала в кружки кофе, залила их прозрачным кипятком, мгновенно перекрасившимся в шоколадно-черный, и только тогда обернулась. Лаванда прикусила губу и смотрела на нее, ожидая хоть какой-нибудь реакции на свои слова. — Почему я? Она с готовностью ответила, словно предвидя, что Гермиона непременно об этом спросит. — Когда Рон бросил меня ради тебя, я недоумевала — почему? Ведь я красивее, я веселее, я общительнее. Этот вопрос долго не давал мне покоя, я задавала его себе каждый божий день, пока спустя полгода не нашла ответ. И потом я тоже выбрала тебя, потому что ты — цельная… Цельная. Она цельная… Гермиона тяжело опустилась на стул. — Нет, ты не права. Вовсе я не цельная, я разваливаюсь на куски после первой же неудачи. — Я уверена, что это временно. Все у тебя получится. Что обычно отвечают на признание в любви? Признаются в ответ. Или грустно улыбаются, пытаясь донести до влюбленного истину, почему они не могут быть вместе. Самодовольно ухмыляются. Молчат. Гермиона не выбрала ни один из этих вариантов. Вместо этого она поднялась на ноги и хрипло, задушено произнесла: — Я думаю, тебе лучше уйти. Кровь отхлынула от лица Лаванды — она побледнела как полотно. Но не дрогнула. Гермиона так и продолжала стоять, когда Лаванда молча поднялась на ноги, когда прошла в коридор, когда одевалась. И лишь когда послышался хлопок, повествующий о том, что гостья трансгрессировала, она рухнула на пол и, поймав прошмыгнувшего мимо Живоглота, разревелась в его мягкую гладкую шерстку. Рыжую, как Рон. *** В понедельник, вторник и среду она со слезами на глазах практически умоляла мистера Паркерса подписать составленный ею акт. Без его подписи она не могла продвинуть его дальше и представить на подпись начальникам других отделов. Ей стоило-то собрать всего двенадцать подписей, чтобы ее проект дошел до министра. Мистер Паркерс с каждым ее приходом становился все раздражительней и раздражительней, пока наконец вечером в среду не пригрозил ей увольнением, если она еще раз подойдет к нему со своей «бессмысленной бумажкой». Гермиона покинула его кабинет злая, опустошенная, дико усталая и, собрав все заметки, все статьи, все материалы, которые касались акта, включая и его самого, выбежала в коридор. Слезы досады застилали ей глаза, она не обращала внимания на окликавших ее знакомых. Ввалившись в туалет, она ногой захлопнула дверь с такой силой, что со стены посыпалась штукатурка, и упала на колени перед унитазом. Она рвала пергаменты и плакала, клочья бумаги застревали у нее в волосах, только написанные листки пачкали ей руки — свежие чернила еще не успели высохнуть. Она ничего не видела в этот момент и словно обезумела от горя и разочарования. — Гермиона, что ты делаешь? Она по голосу узнала Лаванду, но даже не посмотрела на нее, продолжая неистово рвать свой проект, на который потратила столько времени. И все впустую, впустую, впустую! Лаванда опустилась на колени рядом с ней. — Помоги мне, — прохныкала Гермиона, — пожалуйста, помоги. — Конечно, конечно... Надо все тут убрать. Она без лишних слов подбирала огрызки изодранных пергаментов и смывала их в унитаз под отчаянный шепот Гермионы: «Я неудачница. Неудачница». Когда туалет приобрел свой первоначальный вид, Лаванда помогла ей встать и заботливо отряхнула ее волосы от обрывков. — Может, теперь ты расскажешь, чем мы едва не засорили унитаз? Гермиона подошла к раковине и включила воду. Пока она умывалась, из нее тек непрерывный поток слов, прерываемых лишь всхлипываниями. Она рассказала о том, что так и не оставила идею освободить домовых эльфов, пришедшую ей еще в школе (при этих словах губы Лаванды расползлись в улыбке), и как долго она над этим трудилась, и что ее начальник отверг эту идею. Она даже рассказала, как скучает по Рону и его поддержке, хотя, наверно, это Лаванде было больно слышать. — …мне тут плохо, я разрываюсь от боли, а он там, отдыхает на своем гребаном чемпионате… не знает, как мне холодно… — Не плачь, Гермиона, — Лаванда вытерла ее мокрое лицо и выключила воду. — Я рядом. Я тебя не оставлю… Гермионе было очень плохо, очень одиноко: иначе как объяснить, что она первая потянулась к ней, обвила руками ее шею, и, зажмурившись, уткнулась губами в ее лицо, и целовала, целовала, до слез благодарная за заботу, за участие, за то, что она просто была рядом в этот сложный момент. *** У Гермионы было достаточно времени обдумать слова Лаванды. Она пропускала их через себя снова и снова, и с каждым разом они все дольше и дольше задерживались в ней, раня ее все больнее, все глубже. Намертво въедались в изгибы локтей, в подушечки пальцев, заполняли собой линии на ладонях. Гермионе не нужна была ее любовь. Я люблю тебя. Четыре ночи подряд, ложась спать в холодную постель, из которой уже выветрился призрачный запах апельсинов, она чувствовала болезненный укол вины: Лаванда раскрыла перед ней душу, а она плюнула в нее, беспощадно выставив за дверь, как больного и оттого ненужного котенка. И душа покрывалась изморозью, леденела под гнетом совести. «Так нельзя с людьми. Так нельзя с ней. Она не заслужила. Она мягкая и решительная, она, она…» Я люблю тебя. Гермионе не нужна была ее любовь, но неожиданно она ее приняла — молча и покорно, в своей тоске по Рону, в своем вынужденном одиночестве, в полном провале на работе. Четыре ночи она ждала, когда Лаванда вернется, когда она догонит ее, развернет и скажет, что и ей это необходимо, что это правильно, что так и должно быть. Ведь… Я люблю тебя. И на пятую ночь Гермиона уже прижималась к ней, дрожа от холода, захлебываясь слезами, грея окоченевшие руки в тепле ее сердца. — Как ты жила без меня? — все повторяла и повторяла Лаванда. Она плакала и выглядела умилительно-трогательной в своем долгожданном счастье. Гермиона чувствовала ее слезы у себя на ладонях. Чувствовала ее тревожное дыхание у себя на шее. Чувствовала теплоту и сырость ее губ у себя на губах. — Как я буду с тобой? — шептала в ответ Гермиона. Волосы Лаванды, такие мягкие, шелковистые, тянусь патокой сквозь пальцы. — Я люблю тебя! — ее слова, словно воздушные крылышки мотыльков, касались ее щеки и порхали перед глазами, постепенно тая на губах. — Я помню. И потекли такие счастливые, такие нежные дни... Лаванда закрывала своим хрупким невесомым телом гложущее чувство одиночества, сковавшее каждую ее клетку, парализовавшее нервы. Гермиона перестала ходить на работу, губы распухли и ныли от бесконечных поцелуев, все тело горело от ее горячих рук. И она наконец согрелась, словно и не было белоснежных сугробов, поглотивших Лондон, не было низкого хмурого неба и ледяного, сметающего все на своем пути ветра. Словно бы наступила весна. Каждый день они гуляли в парке, играли в снежки, а бывало, просто падали в снег и целовались до тех пор, пока не начинали дрожать от холода. И тогда к ужину они возвращались домой усталые, замерзшие и счастливые. А после валялись на диване, говорили о всякой ерунде, и смеялись, смеялись, смеялись. И ничего лучше в жизни не могло быть. Гермионе казалось, что это всего лишь сон, длинный счастливый сон. И когда-нибудь она должна будет проснуться. Когда вернется Рон. Они обе это знали, но ни одна из них не решалась заговорить об этом, боясь спугнуть шаткое чувство единения. *** Утром двадцать третьего декабря, когда Лаванда, заговорщически подмигивая, умчалась в магазин, прилетела сова от Рона. Он писал, что хочет провести Рождество в Праге и ждет ее к себе. Гермиону одолевали противоречивые чувства: гнев, потому что он даже не поинтересовался ее мнением; огорчение и одновременно радость, потому что он не приедет домой. Даже не задумываясь над тем, что она делает, Гермиона быстро накарябала на обратной стороне записку о том, что она останется в Лондоне, а он пусть празднует в Чехии. Все нормально, она и не думала обижаться, просто у нее здесь неотложные дела, а лишать его праздника из-за них она не хочет. Когда она привязывала письмо к лапке совы, что-то дрогнуло у нее внутри, но она решила не обращать на это внимания: Рон все равно скоро вернется, и все пойдет по-прежнему. У нее осталось лишь несколько дней, и она не собиралась тратить их на успокоение разыгравшейся совести. Она ничего не рассказала Лаванде о письме, зная, что та не будет ни о чем спрашивать. Они жили сегодняшним днем, страшась заглядывать в будущее. *** В канун Рождества, с самого утра, Лаванда притащила откуда-то колдокамеру. Она весь день летала по квартире за девушками, то и дело фотографируя их. В тот же вечер они распечатали снимки и, уютно улегшись на постели, со смехом разглядывали их. Вот они украшали елку; а вот бокал вина выпал из рук хохочущей Лаванды и разбился, брызнув кроваво-красными каплями. На следующей картинке она, забыв про волшебную палочку, вытирала пол, и юбка на ней задралась, обнажая кружево трусиков. А на другой они целовались посреди кухни — позади даже было видно, как из чайника валил пар. Целый ворох счастливых минут одного долгого дня. *** Стоял вечер Рождества. Комната Лаванды утратила свой первоначальный вид: теперь в центре, вместо стола, красовалась высокая елка, увешанная игрушками, мишурой, сияющими шариками. Лаванда трансфигурировала заколку Гермионы в огромное красное сердце и гордо поместила его на верхушку вместо привычного ангела. Они с утра приготовили праздничный ужин и теперь молча сидели, держась за руки, пока Лаванда не вытащила из кармана листок и не начала читать его драматичным голосом: — «Жила-была одна принцесса. Волосы ее были словно жидкое золото, растопленное пылающим солнцем, что распустилось над ее королевством. Кожа нежная и бархатистая, подобно свежему персику на ветке. А глаза ее как чистое яркое небо. Многих принцев она пленила своей дивной красотой, они выстраивались в бесконечные очереди, лишь для того чтобы предложить ей руку и сердце. Но не нужны были ей все принцы заморские, лишь одна принцесса царила в ее сердце, в ее златокудрой голове. И славилась та принцесса умом своим превосходным, а красота ее — сдержанная, величественная, — в тысячу раз превосходила красоту первой принцессы. Глаза ее сияли добротой, а губы ее — сочные, очерченные — дарили всем самую прекрасную улыбку в мире. Но холодно было ее сердце по отношению к принцессе. Лишь принц рыжеволосый сумел покорить взыскательную красавицу…» — Перестань, — Гермиона, смеясь, бросила в нее подушку. Лаванда посмотрела на нее невинными глазами. — Это сказка о нас с тобой. Что тебе не нравится? — Мое сердце вовсе не холодно. — Неужели ты сейчас расскажешь, какие тайны оно хранит? — и хотя она улыбалась, в ее глазах мелькнула серьезность, редко ей присущая. «Почему они расстались с Роном, ведь они так похожи?» — думала Гермиона. Лаванда была одета в красную толстовку с капюшоном и короткие черные шорты, и Гермиона видела, как ее обнаженные ноги покрылись мурашками. Томительные секунды в тишине растянулись до вечности. От неподвижной фигуры Лаванды исходила такая любовь, колом застывавшая в спекшемся воздухе, что Гермиона почувствовала, как она просачивается и в нее. Дыхание неожиданно разорвали слезы. Она в ней. — Я люблю тебя, — произнесла она тихо-тихо. Когда Лаванда поднялась на ноги и не оборачиваясь вышла из комнаты, Гермиона подумала, что она не расслышала. Ей показалось, что прошли годы, прежде чем Лаванда вернулась, держа в руках красочный сверток. Она выглядела какой-то умиротворенной. — Я ждала подходящего момента, чтобы преподнести тебе свой подарок, и теперь он наступил. Она сама развернула шуршащую обертку и извлекла из нее диадему, ослепительно сверкнувшую в свете люстры. Она была из серебра, усыпанная мелкими хрустальными бриллиантами, отражавшая в себе радугу огней рядом стоящей елки. Лаванда опустилась на колени перед ошарашенной Гермионой и одела ей на голову диадему. А после мягко провела руками по вьющимся волосам и обхватила ее лицо. Она была столь близко, что Гермиона видела свое отражение в ее расширенных зрачках. — Теперь ты совсем как настоящая принцесса, — она опустила руки и легким поцелуем коснулась ее губ. — Это слишком дорогой подарок, я не могу его принять. — О чем ты говоришь? Я подарила тебе свое сердце, разве может быть что-то дороже? Остальное лишь дополнение. Гермиона была тронута до глубины души и немного смущена тем, что ее подарок не был таким роскошным. Она достала его из-под елки и протянула Лаванде. — Не знаю, понравится ли тебе, — с сомнением протянула она. Лаванда жадно распечатала свой подарок и радостно завизжала, обнаружив под праздничной упаковкой ярко-розовый альбом для колдографий в мягкой обложке. На корешке было старательно написано: «Лаванде от Гермионы с любовью». Она порывисто поцеловала Гермиону в приоткрытые губы. Только за пятнадцать минут до полуночи они заполнили альбом, а после сели за стол, бок о бок. В полночь выпили на брудершафт и Лаванда потянула Гермиону в спальню… *** Утром Гермиона отправилась домой, чтобы накормить Живоглота. Едва войдя в квартиру, она сразу почувствовала, что что-то там неуловимо поменялось с ее последнего прихода. Приглядевшись, она заметила посреди коридора мужские ботинки. Сердце упало ей под ноги: Рон приехал. Она не разуваясь прошла на негнущихся ногах в спальню и увидела, что он спит прямо в одежде на убранной постели. «Что же делать, что делать?..» — вихрем пронеслось у нее в голове. Сначала у нее возникла безумная мысль сбежать, но она без следа испарилась, когда Гермиона подошла ближе и присела рядом. Рон спал на спине. Его рот был чуть приоткрыт, темные ресницы штрихами лежали на бледной коже, с россыпью мелких веснушек, грудь равномерно вздымалась под футболкой с эмблемой Пушек Педдл. И ее вдруг окатила такая волна нежности, что она прильнула к нему и поцеловала его в припухшие веки, в тонкий длинный нос, в щеки. Рон что-то пробурчал и распахнул глаза. Гермиона, неведомо чего испугавшаяся, словно она совершала что-то незаконное и была поймана на месте преступления, отпрянула. Рон жмурился спросонья, пытаясь сфокусировать свой взгляд на ней, что дало ей немного времени, чтоб унять стремительное сердцебиение. — Где ты была? — прохрипел он. — А ты давно приехал? — Вчера утром, как получил твое послание. Так где ты была? Гермиона всегда отличалась сообразительностью, но сейчас она словно впала в ступор и лишь хлопала ресницами, продолжая смотреть на него. Рон порывистым движением уселся рядом. — Где ты была? — переспросил он. Она еще никогда не слышала столько злобы в его голосе. Рон был словно чужой. — У… у мамы, — пролепетала она. — Что ты врешь?! Я первым делом пошел к миссис Грейнджер, когда не застал тебя дома и на работе. Там мне вообще сказали, что ты не появлялась уже неделю. То же самое ответила и твоя мать! Где ты была? У тебя кто-то есть? Есть. — Разумеется, нет, — возмутилась она. Но возмутилась как-то нехотя, не особо упорствуя в своей лжи. — Если никого нет, почему ты не можешь мне сказать, где ты была? Я как безумный бросился в Лондон после твоей чертовой непонятной записки, чтобы побыть с тобой, и не застал тебя дома. Хотя был уверен, что ты вздумала отмечать Рождество одна. А в итоге один отмечал его я! Потому что ты где-то потерялась. Что я должен был думать? Где ты была? Он отмечал Рождество один. Гермионе стало его так жаль, даже больше, чем саму себя, и поэтому она сказала: — Я была у Лаванды. С Рона, казалось, схлынул весь его запал, его лицо разгладилось, и на нем появилось недоуменное выражение. — У Лаванды? — словно не веря, повторил он. — Не думал, что ты с ней общаешься. Как ты у нее оказалась? Гермиона, утаив дату, рассказала, как встретила ее в магазине, и как ей стало жаль, Лаванда из-за своего расставания с Симусом останется на праздник одна. И как в итоге они решили отметить его вместе. У Рона не было причин ей не поверить, разумеется, ему и в голову не пришло, что она станет изменять ему с девушкой, поэтому очень скоро он уже начал шутить над своим подозрением. А Гермиона, глядя на его улыбку, чувствовала, как обрывается все у нее внутри. Она с тяжелым сердцем заверила, что скоро вернется, что ей надо забрать у Лаванды мантию, и стремглав трансгрессировала. Ей предстоял нелегкий разговор. Лаванда уже проснулась и, завернувшись в теплый халат, пила красный чай с бергамотом. — Привет. Я уж думала, ты сбежала. — Рон вернулся. — Уже? — Да. Я пришла только сказать тебе это: нам не стоит больше видится. Игра окончена. — Ты думаешь, что это была всего лишь игра? — она окаменела, не донеся кружку до рта, и смотрела на Гермиону сквозь сероватый пар. — А ты полагаешь, все, что между нами было, всерьез? — Я знаю, что это всерьез. — Прости. — Не стоит. За любовь не извиняются. — Я не думаю, что люблю тебя как любовницу, скорей, как подругу, как человека. — Вот как? А ты целовала ты меня тоже как подругу, как человека? — Это было словно наваждение, я не хотела, чтобы все зашло так далеко. Я просто старалась отвлечься от работы. Лаванда поставила кружку и подошла к Гермионе, порывисто обняв за шею. — Не уходи, — горячо зашептала она ей на ухо. — Прошу, ради всего святого, не уходи от меня. — Я… я не могу. Я должна вернуться к Рону. — Но позже ты ведь придешь, правда? — Н-нет. Все кончено. — Не может все кончиться, все ведь только началось. — Пожалуйста, давай без мелодрам. Ты ведь знала, что с приездом Рона все прекратится. Я это знала. — Чем он так привлекает тебя? Судя по твоим рассказам, он совсем не заботится о тебе. Это я, я — не он, успокаивала тебя, когда ты на куски разваливалась от горя. Я помогала тебе уничтожить твою горечь, я — не он. Я была рядом, когда ты так нуждалась в тепле. И после всего этого ты предпочитаешь его мне? — Не заставляй меня делать выбор. Он всегда будет в его пользу! — За что ты так со мной? Гермиона не без труда разжала ее объятия и отступила. — Прощай, — и по пути забрав верхнюю одежду, трангрессировала. *** Гермиона Грейнджер — разумная взрослая женщина, она всегда старалась анализировать свои поступки, не оступаться. Жить подвластно эмоциям — это не для нее. Она рациональна, собрана и логична. Но почему тогда появление старой знакомой разрушило все ее принципы и устои? В понедельник она перевелась в Комитет по избавлению от опасных существ, благо ее туда взяли с большой охотой, слишком много отчетов она для них составила. Мистер Паркерс даже отговаривать ее не стал, поняв по ее каменному лицу и плотно сжатым губам, что это бессмысленно и обсуждению не подлежит. Он подписал все требуемые бумаги и, сказав, что она достойный человек, передал ее личную папку в соседний отдел. Гермиона уже давно запаковала свои немногочисленные вещи и отправила их следом. Меняя место работы, она кончала со всем, что было до, рассчитывая так же просто сложить свои ненужные, неправильные мысли в коробку и отправить их куда-нибудь далеко-далеко. То, что было между ней и Лавандой не поддавалось трезвому осмыслению, все доводы терпели тут крах. Она не смогла проанализировать это, а потому сочла за лучшее просто забыть все, как влажный и липкий сон. Но как бывает с особо реалистичными снами, ее всюду преследовали призраки-воспоминания. Время от времени запах ее духов витал где-то близко-близко, и Гермиона резко оборачивалась, но натыкалась лишь на быстро шагающих людей с пустыми равнодушными лицами. Иногда она слышала веселый смех колокольчиком, и сердце ее сжималось от неясной тоски. Порой наедине с Роном с ее губ едва не срывалось ее имя, и она прикусывала губу, и вкус солоноватой крови отрезвлял ее — рядом Рон, ее милый, родной Рон, а ее нет, ее больше нет в ее жизни. И часто, очень-очень часто, она доставала единственную колдографию, принадлежавшую ей. То был все тот же снимок в канун Рождества. Гермиона на нем резала лук, щурясь и смаргивая слезы, а Лаванда сидела позади нее, и в ее взгляде была такая нежность, такая боль напополам с любовью, что у Гермионы — настоящей, живой, не на картинке, — слезы сами текли по шершавым обветренным щекам. Она плакала каждую ночь над этой карточкой, когда Рон уже давно спал. Спал и не знал, что ее сердце сгорает с каждым закатом солнца. А когда сердце превращалось в крохотный скулящий комок, она позволяла руке, увешанной звенящими браслетами, поймать ее в потоке министерских мантий. Золото волос вспыхивало в зрачках, и Гермиона не успевала опомниться, как оказывалась в туалете прижатой к холодной стене. Ее жадно целовали, все те же руки носились по всему телу, задерживаясь на шее, на груди, на талии, и все это в абсолютной тишине, и все занимало не больше пяти минут. После она незаметно выскальзывала из объятий и уходила в свой новый кабинет зализывать старые раны. *** В очередной такой момент, когда отчаяние сквозило сквозь кожу, просачиваясь наружу, Лаванда опять утянула ее за собой. Ее губы были все столь же мягки и податливы, что и раньше, но Гермиона была теперь твердая, неприступная, как скала. Она увернулась из ее цепких рук. — Не лишай меня хотя бы этих минут, — хрипло прошептала Лаванда, вдавливая ее в стену. — Я беременна, — выдохнула Гермиона ей в губы. — И теперь это точно конец. Мы с Роном поженимся, у нас родится ребенок, и тебе в моей жизни места больше не будет. Лаванда отшатнулась, и в ее распахнутых глазах застыл такой ужас, такой страх, что она не могла вымолвить ни слова, взирая на нее немигающим взглядом. Да, на этот раз она понимала, что это конец. Непоправимый, неотвратный, накрывающий ее черной волной. Перед тем как покинуть туалет, она произнесла лишь несколько слов, ломким, шершавым шепотом: — Поужинай со мной завтра. В последний раз. Гермиона нехотя согласилась. Завтра будет пир во время чумы, не иначе. На другой день она сказала Рону, что идет на ужин к маме, и с томящейся совестью ступала к дому той, которой никогда больше не будет принадлежать. Лаванда за ужином была необычайно молчалива, что весьма на нее не похоже. Гермиона списала это все на горе. Беспробудное черное горе, в котором она топила не только себя, но и ее. За весь вечер она сказала лишь пару слов, не притронулась к еде и пила лишь вино, мусоля в руках бокал. Отпечатки пальцев темнели на нем. Гермиона пила травяной чай и также молчала, избегая встречаться с ней глазами. Как и вчера, как и неделю назад. Через полчаса Лаванда поднялась и выпроводила Гермиону, к огромному облегчению последней, и, поцеловав ее всего лишь раз на прощание, спросила: — Ты сможешь простить меня когда-нибудь за это? Гермиона ответила: — Любовь не требует извинений. Лаванда, тоскливо улыбнувшись, вытолкнула ее в коридор. И Гермиона еще долго стояла под дверью, которая была не в состоянии заглушить рвущиеся за ней рыдания. *** Весь следующий день она провела в постели. Низ живота тянуло, и она старалась не вспоминать о вчерашнем: переживания лишь усугубляли ситуацию. Она думала, что испытывает боль ее из-за несусветной тоски, и что ребенку плохо в ней, потому что все ее нутро раздирают сухие рыдания. Гермиона молча плакала, пока Рон не видел, и лежала, не в силах подняться, пытаясь задремать. И тогда, как она надеялась, боль, физическая и моральная, непременно отступит. И вечером, уже слепая от этой боли, она доползла до гостиной и пересохшими губами попросила Рона вызвать колдомедика. Когда он, испуганный, побелевший подскочил, она почувствовала, как по ногам хлынули потоки горячей крови. В полусознательном состоянии, цепляясь за дверной проем ослабевшими руками, она на удивление четко понимала, что вместе с липкой кровью из нее вытекла жизнь их неродившегося ребенка. И когда комнату заливал белый, режущий глаза солнечный свет, и Рон, пряча покрасневшие глаза, говорил ей то, что она уже знает, ей хотелось закричать. По словам врача, такое могло случиться, потому что организм не справился с нагрузкой или, возможно, у ребенка были какие-то дефекты, и ее организм таким образом справился с этим. Она слушала его, обливаясь слезами, и упрямо сглатывала крик, дерущий горло. Вся ее жизнь провалилась под ноги. Про-ва-ли-лась. Вытекла. *** Два года спустя в канун Рождества Лаванда Браун отвязала от лапки совы письмо. «Мама мне всегда говорила, что самое трудное в жизни — доверие. Я ни разу не обжигалась на этом, не была никем предана, потому для меня это было столь естественно, столь просто, что я, не задумываясь, доверилась тебе. И эта была самая жестокая моя ошибка. Я открыла перед тобой свою душу, и пришел твой черед плевать в нее. Знаю, ты не хотела такого конца. Любовь зачастую ослепляет людей, толкая их на безумные, несуразные вещи. Мне хочется оправдать тебя, хотя нет тебе прощения. Ты убила моего ребенка. Убила частицу меня. И убила всю себя во мне. И за это я тебя ненавижу. И знаешь… Я всегда считала, что самое трудное в жизни — прощение. Но я справилась с этим. Я прощаю тебя. Прощаю, потому что любила… Люб… (зачеркнуто)». Пелена слез застила ей глаза, но все же она смогла рассмотреть приложенную к письму колдографию. На ней одна девушка плакала, а другая любила. Круг замкнулся.