Желание, готовое убить.

Обычный школьный день, середина четверти – самое напряженное время, ибо нагрузки самые максимальные. Мозг начал плавиться еще во время второго урока, а к седьмому он достиг точки кипения, и пар, возможно, был виден на расстоянии вытянутой руки. Я пыталась вникнуть в слова учителя, но они смешивались в непонятную кашу, вкуса безысходности, и вечно накрывали меня новыми волнами. Не знаю, каким чудом я смогла досидеть этот урок, но то, с какой скоростью я рванула на улицу после звонка, показывало то, с каким рвение я готова была убежать. Но не тут то было, чья-то тонкая, но не менее сильная рука поймала меня на полпути и, развернув к себе, все так же держала. Лицо учителя географии (женщины лет тридцати, худого телосложения) выражало некий непонятный мне интерес, а глаза ее, цвета песка, смотрели с любопытством. Эта учительница преподавала значительно не долго, около полугода, но имела авторитет и уважение школьников, а учителя всегда были рады помочь новому специалисту. Яна Валерьевна не скрывала своего интереса к девушкам, так что кольцо на большом пальце она никогда не снимала, а если и снимала, то не на долгое время. Ее пару раз видели с девушкой около школы, но большинство относились к этому или нейтрально, или же с понимание, так что не осуждали ее. В последнее время она часто оставляла меня после уроков, разговаривала со мной, пыталась узнать что-то обо мне. Я особо не переживала, учитель хороший, а если ей и интересно что-то, то пусть узнает лучше от меня, чем от кого-то еще с таким приукрашением, что мне будет стыдно смотреть ей в глаза. Сейчас она все еще сверлила меня взглядом, а потом сказала всего лишь пару слов, после чего мы пошли к ней в кабинет, что находился на третьем этаже, в центе коридора. - Саша, помоги, пожалуйста, не могу достать плакаты для семиклассников. Пожалуйста, встань на стул, достань, я подстрахую,- она указывает на шкаф, что завален некими папками, плакатами, учебниками и прочей учебной утварью. - Хорошо,- беру стул, забираюсь и пытаюсь понять, где в этой куче нужный плакат. Стул шатается, ибо одна из ножек плохо привинчена, так что Яна Валерьевна аккуратно придерживает меня за талию, изредка опуская руки на ягодицы. Меня это изрядно смущало, хотелось крикнуть ей, чтобы она имела хоть немного совести и не держала меня так, но тепло ее рук дурманило голову гораздо лучше импортной травы. В глазах плыл туман, я едва различала надписи на плакатах, но с горем по полам все же откопала его и достала, пару раз чихнув. - Спасибо, Сашенька, выручила,- она помогает мне слезть, поддерживая за талию, и принимая из моих рук заветный плакат. - Да не за что, Яна Валерьевна, рада была помочь,- улыбаюсь во все тридцать два зуба, готовая вот-вот вновь чихнуть – аллергия на пыль, что поделать. - Может чаю, мой спаситель?- спрашивает она, поглаживая меня по волосам, что были коротко пострижены. - Ну, если можно,- это меня очень смутило. - Конечно, сейчас заварю чай с ромашкой, поговорим,- она уходит в лаборантскую, которую делит вместе с учительницей биологии, и возвращается через пять минут, неся две чашки с горячим напитком. Мы сидели часа два, мило беседуя на любые темы. Я спрашивала о том, как она решила стать учителем, как поступала и тому подобное, ибо сама хотела идти на учителя. Она, мимолетом кажется, спросила меня о том, есть ли у меня молодой человек, а я, хлопая глазами, долго не могла подобрать правильного ответа. В результате, я решили сказать все, как есть, ибо сблизилась с ней, и вполне ей доверяю. - Парень? Меня к парням никогда не тянуло, так что примерно год назад я поняла, что лесбиянка. Но отношений не было, никогда не было,- смотрю в ее глаза, как бы ища в них понимание. - Ты – лесбиянка?- она загадочно улыбается, не отрывая взгляда. - Да, и мне комфортно,- вполне уверено, но все равно слышится сомнение. - Иди сюда,- улыбается уже более дружелюбно, как, например, вам улыбается ваша подруга. Подхожу к ней в плотную, готовая обнять в любой момент, но все еще жду ее следующего шага. Она смотрит в мои глаза, протягивает руку, и когда я принимаю ее некое приглашение, обнимает так крепко, что я чувствую ее тепло, исходящие от кофты и брюк. И мне приятно, хотя все еще стыдно, ведь я излила душу, рассказала свою тайну учителю, а не матери. Она поднимает голову, почти на ровне с моей, но если ей встать, она все же выше, и целует меня, нежно, едва касаясь губ, чтобы, скорей, утешить, поддержать, а не возбудить и вывести из равновесия. Ее губы на вкус отдают яблоком, и я чувствую себя Евой, что вкусила запретный плод, став смертной. Но я поняла, в чем сладость быть смертным – ты вправе выбирать свой путь и не ограничивать свои желания. А я постепенно все сильней желала Яну Валерьевну, что нежно гладила меня по спине. Ее губы едва шевелились, но это прикосновение, словно легкое дуновение ветерка, заставляло кровь сильней бежать по венам, а меня все сильней краснеть. Так что не удивительно, что Яна Валерьевна улыбалась, смотря на меня. - Яна Валерьевна, не нужно…- тяжелое дыхание явно выдает меня. - Все будет хорошо, Саш…- она садит меня на колени, обнимая и дыша в шею. - Хочу… вас…- каждое слово с трудом, едва слышно. Ее рука легонько гладит по коленке, а губы нежно посасывают мочку уха, не знаю, как ей не страшно оттого, что кто-то может зайти в любую секунду и раскрыть нас. А тогда ей явно не избежать ужасной участи, да и ко мне отнесутся, как к низкой бесхребетной твари, что с радостью отдатся каждому. Вдох, выдох, лишь бы не задохнуться, ибо голову вскружило не на шутку, так что руки трясутся. Ее вторая рука медленно поглаживает живот, постепенно задирая футболку с изображением любимого актера. Не стоит ее останавливать, но мне не по себе, так что я срываюсь с места, лечу через весь кабинет и вылетаю вон. - Простите…- все, что могу сказать в свое оправдание.